Михайловская дева - Лана Ланитова

– Руки, руки опустить! – скомандовала Анна.

Алена вынуждена была подчиниться. Она все еще не открывала глаз. Даже сквозь полумрак было видно, что лицо девушки горит от несносного стыда.

– Смотри, твое благородие, какая порода, – констатировала с наслаждением Анна. – Волосы огонь, а кожа белее снега. Ни одной конопатины нет. Хороша стерва!

– Хороша! – оценивающе подтвердил барин. – Становись на колени, а ноги раздвинь.

Анна нажала девушке на плечи, та не выдержав тяжести, безвольно упала на колени.

В руках Михайлова оказался тонкий лакированный стек[20] с кожаной петлей на конце. Он подошел к девушке. Провел концом стека по красным соскам. Даже со стороны было видно, что те затвердели. Черная петля спустилась вниз, по дрожащему животу. Тело Алены покрылось мурашками. Михайлов опустил стек еще ниже. Конец его задержался на выпуклом лобке. Затем он не больно ударил Аленку по бедрам.

– Я же сказал: раздвинуть ноги.

Несчастная выполнила приказ, так как стоящая позади нее Анна все также держала девушку за волосы. Одной ногой, обутой в остроносую туфлю, Анна ударила пленнице по внутренней стороне бедер. Туфля плотно уперлась в промежность. Аленка вскрикнула от боли и раскорячилась еще сильнее. Она еле стояла, удерживаемая лишь за волосы.

– Вот так. Так я вижу все… Твой красный секель.

Стек барина нырнул во влажную расщелину. Михайлов, с интересом разглядывая глаза девушки, принялся водить стеком по обнаженным нижним губам и клитору.

Алена невольно застонала. Он долго водил им по лону девушки. А потом подошел ближе и рукой, облаченной в кожаную перчатку, нырнул туда сам. Его палец зашел глубоко. Так глубоко, что Алена вскрикнула и, не устояв, клюнула носом, А после повалилась вперед. Анна отпустила ее волосы. Но теперь носок ее туфли переместился на белоснежный зад красавицы.

– Вижу, что не соврала, сучка. Целки нет. Три пальца вошло. И течешь вся… Течешь.

– Нет! – крикнула лежащая на каменном полу Алена и затряслась в плаче.

– Да! Как это не прискорбно… – со вздохом отвечал Михайлов. Он убрал от Аленки стек и брезгливо скинул мокрую перчатку. – Слушайте мой приказ: за полное неподчинение воли барина и грехопадение до срока, приговариваю Алену Зотову к десяти ударам розги. После грязного холопа сам я к тебе не прикоснусь. Брезгую я порченными девками. А жаль! Я мог так славно тебя е**ть. Но, не судьба. До самой старости милости моей не познаешь. А вот гостей моих станешь исправно ублажать. Каждый раз по кругу пускать тебя стану. И все их прихоти на тебе отыгрывать. И на дыбе ты у нас повесишь, и на кресте. Мои затейники много чего придумают. Скучать тебе, любодейка, не придется.

– Теперь ты, – он обратился к бледной Иринке. – Не дрожи, дева. Ты ведь дева?

– Да…

– Ни с кем согрешить не успела?

– Нет…

– Отрадно мне это слышать. Довожу до тебя, что сегодня я сам совершу сей священный акт. Я сделаю тебя женщиной.

– Нет! Не надо, Роман Алексеевич!

– Что не надо? Не люб я тебе?

– Вы всем любы, но мне еще рано и боязно…

– Кто тебе сказал, что сие – рано? – рассмеялся он. – Груди у тебя растут, да и белье ты, как мне доложили, уже год кровью пачкаешь. А это – первые признаки готовности девы к вступлению в брак.

– Но я же не вступаю.

– А это неважно. Слышала ли ты что-нибудь о праве первой ночи?

– Слышала. Но! Так было давно, у наших дедов.

– Ты смелая девушка и разумная. Ты знаешь, а я уважаю старинные обычаи. А то, что я самолично снизойду до этой священной роли, должно делать тебе честь. Ты гордиться этим должна. Подойди и поцелуй мне руку.

Ирина встала с лавки, подошла к барину и неумело клюнула его руку холодным остреньким носом.

– А вот скажите мне обе: знаете ли вы Марию Курочкину? – спросил их Михайлов.

– Знаем, – нестройно отвечали насмерть напуганные девушки.

– Знаете? Она, кажется, подруга ваша?

– Да.

– Замечательно… А скажите, ваша подруга тоже влюблена в своего парня?

– У нее в женихах сам Смирнов Андрей ходит! – выпалила Иринка.

– Я разве спрашивал его имя, дерзкая девчонка? Я спросил иное: любит ли она его?

– Наверное… – тихо отвечали девушки.

– Громче!

– Любит.

– Вот как! – злобно ухмыльнулся он. – У вас в деревне что, эпидемия?

– Нет, мы все здоровы, – глупо отвечала Иринка. – Он больно хороший, как ей такого было не полюбить?

– Молчать, дрянь! Довольно я с вами наговорился, – он крепко сжал кулаки. – Морда, уведи Аленку в соседнюю комнату. Десять ударов розгами дай, и хорошенько. Я проверю. Только двери плотно прикрой. А эту – на кровать. Ноги задрать…

Девки и охнуть не успели, как Аленку схватила огромная, словно скала Морда, и уволокла в соседнюю «пыточную». Через некоторое время оттуда послышались приглушенные крики.

С Иринки стянули длинную рубаху и толкнули ее в угол огромной комнаты. Она увидела там кровать, застеленную простыней, без одеяла.

– Ноги, что у цыпленка! – рассмеялась Анна, в упор рассматривая Ирину. – Тебя что, плохо в родном доме кормили?

А затем Анна Ивановна, словно клещ, вцепилась в руки несчастной Ирине и толкнула ее на кровать. Помощник Тимофей ловко помогал ей. Они орудовали с Ириной так умело, что через мгновение она уже лежала головою на маленькой подушке, а ее поднятые и раздвинутые ноги с двух сторон держали крепкие стервятники. Ирина почувствовала сильную боль под коленями. Напротив кровати стояла китайская ширма. Через некоторое время барин вышел оттуда обнаженный. И между ног у него качался огромный уд. Ирина вскрикнула от удивления.

– Она в бане была? – деловито осведомился он у Анны.

– Обижаешь, батюшка. Два часа квасили и парили. Все как положено.

Михайлов перекрестился на образа.

– Ну что же, приступим благословясь!

Ирина почувствовала, как на нее навалилось тяжелое тело барина, его горячее дыхание, пахшее хлебом и вином, терпкий запах мужского пота и аромат чего-то тонкого, вкусного. Она заметалась по подушке. Анна и Тимофей еще сильнее нажали ей на ноги, выворачивая наружу маленькое нутро.

А дальше была боль. Сначала ей показалось, что эта боль мимолетна, и скоро все закончится. Она попыталась дернуться. Но ничего не вышло. Барин входил в нее все резче, словно вдалбливая в середину живота раскаленный каменный жезл. Он долбил и долбил. Нещадно. Ирина принялась кричать. Истошно, словно помешанная.

– Фу, дура, – услыхала она голос помощника Тимохи возле самого уха. – Ты чего так орешь? Бабам это же сладко, – захихикал он.

А потом боль настолько затопила собой все тело, что ушам стало тепло. Они словно наполнились