Михайловская дева - Лана Ланитова

– Déjà vécu[21] et déjà su[22]?

– Oui[23], – ответила она задумчиво.

– Машенька, тебя что, в детстве учили французскому? – он взял ее за плечо.

– Нет. Я не помню… – рассеянно отвечала она.

– А почему ты мне ответила по-французски?

– Я не знаю, оно само как-то вырвалось.

– Ты с каждым днем удивляешь меня все больше и больше. Пойдем обедать.

Он обнял и поцеловал ее в щечку. Она была так хороша в новом сиреневом платье с английским кружевом. Её головку украшали локоны, собранные на висках, поверх локонов шли мелкие цветочки, в тон платью.

«Ничего лишнего или вычурного. Во всем бездна вкуса и меры. Как быстро она научилась всем манерам – будто всю жизнь носила роскошные наряды. А куверт? Она ест так правильно, словно не раз бывала на званых обедах. Клянусь, но что-то тут не так с ее происхождением. Может, Васька Курочкин ее украл у каких-нибудь господ? Недаром про него ходили слухи, что он разбойничал?» – все эти мысли проносились в голове Михайлова, словно вихрь.

Они вместе обедали, пили вино из высоких бокалов. Маша всегда ела мало, изящно отламывая кусочки свежего хлеба. Анна, как правило, не обедала с ними. Михайлов желал уединения со своей новой пассией, а Анна, гордая от обиды и плохо скрываемого раздражения, старалась не быть слишком навязчивой.

Их любовные вечера и ночи проходили в вихре все новых чувственных познаний, которым развратный Михайлов щедро делился с Машей. Она быстро дала ему понять, что не получает полной разрядки от самого соития. И он без возражения ласкал ее так, как она желала. Одним лишь движением руки, шевелением пальцев она сообщала ему бездну того, чего он не хотел или не мог постичь у других женщин. Но более всего ему нравилось то, как нежно она обнимает его за шею и плечи, как сама целует ему щеки, губы, глаза. Ни одна женщина до нее не отличалась подобной смелой и открытой чувственностью. За всю жизнь он не встретил партнерши, способной вести себя столь органично в постели. Почти все его пленницы, даже получавшие удовольствие от плотских забав, отличались излишней скованностью, навязанной им их воспитанием, родителями, кондовыми представлениями о том, чего должна делать женщина, а чего нет. Как правило, все его любовницы лежали под ним, словно на плахе, не проявляя радости в любовной игре. Он уже привык чувствовать себя эдаким вечным тираном, насилующим против воли.

Маша же, напротив, старалась как можно скорее постичь любовную науку. Михайлов удивился, когда она сама спросила его о новых позах. И со смехом залезла на него верхом, направив толстый член в свое вечно мокрое, тугое лоно. Она прыгала на нем так, словно бы полжизни провела во французском борделе.

Самым забавным было то, что все это она проделывала с радостью и игривым настроением, будто близость с любимым мужчиной – это самое естественное состояние для женщины. А как бурно она кончала. Она царапалась и кричала, закатывала от страсти глаза и неистовствовала, словно античная вакханка. Ему нравилось доводить ее до подобных разрядок по пять, семь раз за ночь.

Михайлов был удивлен и тем, что она сама, без всякой науки и просьб, взяла однажды его огромного приапа в свой маленький ротик. О, что только она вытворяла с ним. Какие точки только не нажимала, и как только ее язычок не порхал в желании угодить ему. А после она постаралась открыть рот так, что его приличного размера дубина уместилась в ее горле целиком. Он кончил с таким неистовым рычанием, что эхо разлетелось по соседним комнатам.

Злобная Анна в этот момент перекрестилась:

– Точно колдовка! Как пить дать – колдовка. Приворожила мужика.

Михайлов взял Машу за подбородок:

– Де́вица моя, откуда ты все это знаешь? – серьезно спросил он. – Уж не учил ли тебя кто этой мудреной науке?

– Что ты, любимый! Я просто хотела сделать тебе хорошо. А откуда я все знаю? Да, просто знаю и все… Я когда тебя ласкаю, то мне кажется, что я могу чувствовать все тоже самое, что и ты. Я будто знаю, что будет приятно такому мужу́, как ты, и делаю все так.

– Я точно не ошибся в тебе, когда впервые увидел твои глаза.

– А я в тебе. Ты не бросишь меня?

– Нет. Никогда…

– Роман Алексеевич, твое благородие, расскажи мне правду.

– Какую, дитя мое?

– Правда, что у тебя в доме живет много женщин?

– Правда. Вот горничные, Анна, Морда.

– Я не о них. Я о твоем гареме…

– Кто тебе об этом рассказал?

– Тётя покойная и девочки мои, подружки. Я соскучилась по ним. Хочу увидеться с ними.

– Увидитесь как-нибудь, – нахмурился он.

– Ты сердишься на что-то?

– Я не сержусь. Обещаю, что когда-нибудь я все тебе расскажу. Но не сейчас.

Он приносил в постель подносы с фруктами и бутылки с вином.

Однажды они оба были достаточно пьяны, и Михайлов шутливо поймал Машу за круглый обнаженный зад. Два крепких поцелуя пропечатались на упругих ягодицах.

– А знаешь ли ты, ma chère, что для любви годится не только твоя розовенькая дырочка, но и задняя, кофейная норка?

– Да? – притворно удивилась Маша.

– Да, черт побери! Уж этого-то ты точно знать не могла!

– Не могла, но чувствовала…

– Почему?

– А потому, что оно горячее и узкое. А стало быть, тебе там будет приятно.

– Гляди сюда! – Михайлов откинул простынь.

На Машу смотрел налитый свинцовой тяжестью, потемневший член, с тяжелой синеватой головкой.

– Вот, что делают со мной твои слова, моя маленькая Мессалина.

– Может, попробуем? – невинно предложила она.

– Подожди, я принесу специальный жир. Иначе тебе будет больно с эдакой моей оглоблей.

Конечно, вначале Маше было больно, она даже вскрикнула, мучительно морща носик. Но к собственному удивлению, ей достаточно быстро стало хорошо и очень хорошо. Они оба кричали в голос, когда настойчивый член барина находился в узенькой задней норке, при этом Маша попросила его войти руками в свободное отверстие выше. В таком хитроумном ансамбле, помогая друг другу и дрожа от вожделения, они потрясли своими криками толстые стены особняка.

Их страсть была настолько заразной, что Анна выскользнула из кровати, и наскоро одевшись, спустилась в подвал. Там она разбудила Морду и приказала ей привести трёх девушек. Те привычно опустились на колени перед голодной лесбиянкой и принялись обрабатывать ее бритое лоно своими ловкими языками.

* * *

– Тебе