Таксидермист - Андрей Северский

зато ткань не получает один и тот же удар в одной точке. Нагрузка проходит по двум ветвям и заставляет живой слой держать форму самостоятельно.

— Вы подписали?

— После второго пересчёта.

— Сработало?

Феллер пожал плечами:

— Через год пациент пришёл на контроль. Узел был живой и без третьей опоры. Если вы хотите услышать, что Вейн был гений, то нет. Он просто посмотрел на задачу правильно, а мы сначала смотрели удобно.

Метод был знаком слишком хорошо.

Три коротких направляющих канала у Змея. Ступенчатая разгрузка у Колокола. Ассиметричное перенаправление роста у Гончей.

И восемь лет, когда я учил Саэля не держать ткань силой там, где можно заставить её держать себя.

Однако я не позволил этому стать окончательнымответом:

— Такой принцип был редким? — спросил у биомеханика.

— Нет.

— Почему нет?

— Умные люди до него доходили и раньше. Глупые потом называли школой, продавали курс и рисовали своё имя на схемах. В биомеханике вообще трудно запатентовать мысль «не делай живое ленивым».

— Значит, это тоже ничего не доказывает.

— Вы всё время хотите, чтобы отдельный признак что-то доказал.

— Как раз наоборот:стараюсь, чтобы не доказал.

Феллер прищурился.

— Тогда вы задаёте правильные вопросы очень подозрительным способом.

— Что ещё вы помните о Вейне?

— Что был неприятно спокойным.

— Это характеристика или наблюдение?

— Наблюдение. Я повышал голос. Он — нет.

— Почему вы повышали?

— Потому что он пришёл без нормальной публичной биографии и за двадцать минут начал ломать конструкцию, за которую отвечал я.

— И вы ему это сказали?

— Разумеется.

— Что он ответил?

Феллер помолчал.

— Не помню точно. Что-то про ответственность за функцию, а не за схему.

Это уже было слишком близко к тому, что мог сказать любой хороший специалист. Я пропустил.

— Молодой человек с третьей опорой. Вы его знали?

— Стажёр из местной клиники. Имя не помню. Потом ушёл в протезирование.

— Он спорил с Вейном?

— Сначала со мной. Потом с ним.

— О чём?

— О том, что без третьей стойки конструкция выглядит ненадёжной.

Феллер произнёс последнее слово и замолчал.

На экране ничего не происходило. Архивариус держал обещание и не заполнял паузу подсказками.

Феллер посмотрел куда-то за камеру:

— Забавно.

— Что?

— Я, кажется, вспомнил, почему запомнил этого мальчишку. Он сказал Вейну: «С третьей опорой мне спокойнее». Именно так. Не «надёжнее», а «мне спокойнее».

Феллер усмехнулся краем рта:

— Вейн посмотрел на стойку, потом на него и спросил: «Она нужна ткани или тебе?»

В моей памяти всплыл эпизод.

Саэль стоял у полевой рамы на Дар-Каннуре, ещё слишком молодой, чтобы не стыдиться сомнений. Он поставил лишнюю опору под тонкую грудную мембрану местного летуна. Ткань была уже мёртвой, но должна была сохранить естественную геометрию до фиксации. Саэль добавил распорку, потом ещё раз проверил угол.

— Зачем третья? — спросил я.

— С ней спокойнее.

— Кому?

Он не понял. Я ткнул пальцем в распорку:

— Она нужна ткани или тебе?

Саэль смотрел секунд пять. Потом снял опору.

Я никогда не записывал эту фразу. По крайней мере, не помнил, чтобы записывал.

— Соболев? — позвал Феллер.

— Да, да, слушаю.

— Вы сейчас перестали дышать или мне показалось?

— Показалось.

— В моём возрасте я ценю хорошую ложь. Эта была плохая.

Я провёл большим пальцем по краю стола.

— Вы уверены в формулировке?

— В словах «нужна ткани» — да. В конце могло быть «вам». Но нет… Нет, парень был молодой, Вейн ему тыкал. «Она нужна ткани или тебе?» Да. Потому и запомнил: грубовато для приглашённого консультанта.

— Он часто говорил так?

— Коротко? Да. Эту фразу — один раз.

— Вы включили её в протокол?

— Не должен был.

— Почему?

— Она ничего не меняла в решении. Решение было убрать третью опору и пересчитать цикл. Я записывал решение.

— Кто ещё слышал?

— Все у стола.

— Сколько вас было?

Феллер нахмурился.

— Шесть. Нет, семь. Один подошёл позже. Посмотрите в протоколе, там есть состав.

— Не сейчас.

— Всё ещё не хотите читать?

— Пока нет.

Он откинулся назад:

— Тогда скажу ещё одну вещь, которая вам не понравится.

Я прищурился.

— Если вы ищете человека из прошлого, не пытайтесь узнать его по походке. После серьёзной реконструкции люди учатся ходить заново. Не пытайтесь узнать по голосу — у Вейна стоял фильтр. Не пытайтесь узнать по лицу — я его толком не видел. И даже привычная фраза ничего не гарантирует. Её мог услышать кто-то другой. Мог прочитать. Мог украсть вместе с методом.

— Я понимаю.

— Нет. Сейчас вы это понимаете головой.

Посмотрел на старика внимательнее:

— Вы часто давали такие советы людям, которые приходили проверять чужую личность?

— Первый раз.

— Тогда откуда опыт?

Феллер постучал пальцем по виску:

— Отсюда. В сто одиннадцать понимаешь, что память — плохой архив и хороший лжец. Иногда она не меняет событие. Она просто делает его удобнее для того, кто вспоминает.

— Почему вы тогда уверены в этой фразе?

— Не уверен полностью.

— Но повторили точно.

— Потому что помню не слова отдельно. Помню мальчишку. Он покраснел и убрал руку со стойки. Помню, как я подумал: мерзкий способ учить. Потом понял, что работает. Такие вещи цепляются не за текст, они цепляются за раздражение.

Я кивнул:

— Это всё, что мне было нужно.

— Нет, — сказал Феллер. — Вам нужно было другое. Но это всё, что у меня есть.

Таймер показал четырнадцать минут тридцать секунд.

— Спасибо.

— Не благодарите. Если через неделю пришлёте мне бумагу с вопросом: «можете ли вы подтвердить, что Вейн был тем-то», я отвечу «нет».

— Правильно сделаете.

— Тогда, может, вы действительно Соболев.

Связь оборвалась на пятнадцатой минуте.

Я ещё несколько секунд смотрел на пустой экран:

— Архивариус.

— Да.

— Ты слышал.

— Да.

— Не оценивай.

— Не оценивал.

— Теперь открывай стенограмму.

Документ развернулся целиком.

Феллер был прав уже в первой мелочи. Он сказал, что участников было шесть или семь. В протоколе числилось семь, но один действительно подключился после начала разбора.

Он ошибся во второй. По его памяти спор занял около сорока минут. От первой реплики о дополнительной опоре до итоговой подписи прошло двадцать девять минут