Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон

И с тех пор всякий раз, когда во мне вырастала злоба, я старалась оставаться открытой и готовой разобрать ее по косточкам. Я садилась с ней на диван, никуда не прогоняла, позволяла себе злиться. Мы со злостью провели вместе немало времени. Слушали друг дружку. Я задавала ей вопросы в духе: «Что ты пытаешься мне сказать? Не о Крейге, нет, обо мне самой?». Я начала обращать внимание на то, что происходит в моем теле, когда я злюсь, потому что тело часто проясняет то, что неспособен понять запутавшийся, одурманенный надеждой рассудок. Тела не врут, даже когда мы умоляем их солгать. И я заметила, что всякий раз, когда я открывалась перед Крейгом эмоционально или физически, на меня накатывала злость. И полностью улетучивалась, когда я наблюдала, как он возится с детьми. До того, как начала всматриваться в ситуацию чуть пристальнее, я думала, что это меня просто болтает на эмоциональных качелях. Но со временем поняла, что моя злость вовсе не произвольна, она носит вполне специфический характер. Она повторяла мне: «Гленнон, чувство безопасности тебе дарит только семейная близость с Крейгом. Но не эмоциональная и не физическая».

Я это понимала. Мое тело понимало. И я это игнорировала. Вот откуда росли ноги у моей злости: я злилась на себя. Накосячил именно Крейг, это было ясно, но это я решила остаться замужем, уязвимой и злой, и цеплялась за это решение день за днем. Я игнорировала то, что хорошо знала, и казнила его за то, что он вынудил меня это узнать. Он никак не мог изменить то, что я знала. И, быть может, пора было перестать задавать себе вопрос «Как он мог так со мной поступить?» и начать спрашивать себя «Как я могу и дальше так с собой поступать?». Может, вместо того, чтобы без конца повторять: «Как он мог предать меня?», мне нужно было спросить: «Почему я все еще предаю саму себя?».

В конце концов я решила бросить это дело, другими словами, научилась почитать свой гнев. Мне не нужно было никому доказывать, правильно это или неправильно – уйти от него. И оправдываться, почему я злюсь. Все, что мне нужно было сделать – простить отца моих детей. И я смогу сделать это – как только разведусь с ним.

После развода мы с Крейгом стояли бок о бок в лифте, наблюдая за тем, как сменяются номера этажей по мере того, как мы спускались вниз. Я посмотрела на Крейга и впервые за пять лет почувствовала к нему искреннюю нежность, тепло и эмпатию. Я снова разглядела в нем хорошего человека, с которым была бы не прочь подружиться. Почувствовала, как по мне разлилось настоящее прощение. Может, потому что впервые за пять лет я почувствовала себя в безопасности и восстановила собственные границы. Начала доверять себе, потому что стала женщиной, которая отказалась предавать себя во имя ложного мира.

У меня есть друзья, которые, пережив измену, обрели чувство безопасности и смогли простить, не разрушив брак. После предательства не нужно бороться с собой, ломать себя и страдать во имя условной идеи того, что верно, а что нет. Пережив предательство, лучше всего сосредоточиться на самоуважении, подпитывать и взращивать его. Нужно думать не о том, как должно быть, а смело взглянуть ситуации в лицо. И если увидите в ней постоянную, неусыпную злость, обратитесь к ней – ради себя и ради других. Потому что это, в конце концов, жестоко – удерживать возле себя тех, кого мы не можем простить, чтобы казнить их вечно. Если мы не можем простить и жить дальше, быть может, нужно начать именно жить дальше, а прощение придет. Простить вовсе не означает «поднять забрало». Мы можем в одно и то же время подарить другому человеку прощение, а себе – чувство безопасности. И когда вы оба перестанете бояться и казнить друг друга, это можно будет назвать хорошим, правильным прощанием. Свобода от гнева – это не то, что нам даруют свыше, очень часто мы сами становимся ее кузнецами.

Злость часто звонит нам в дверь, чтобы сообщить о нарушении одной из наших границ. Открыв дверь и приняв эту «посылку», мы начинаем лучше понимать себя. Восстановив прорванную границу – больше себя уважать. Понимая и почитая себя, мы живем в целостности, покое и силе, в уверенности, что стали той самой женщиной, которой хватит и мудрости, и храбрости позаботиться о себе. А это неплохо.

И есть еще кое-что. Если копнуть глубже, можно еще кое-что узнать. Когда мы говорим: «Окей, вот здесь пролегает моя граница», задаемся ли мы вопросом, что вообще такое – граница?

Граница – это край одного из наших глубочайших убеждений.

Мы словно компьютеры, а наши убеждения – это заложенное в нас программное обеспечение. Очень часто его закладывают в нас без нашего ведома культура, общество, религия и семья. Они управляют нашей жизнью, даже если мы их не выбирали. Управляют нашими решениями, перспективами, чувствами и отношениями, поэтому определяют нашу судьбу. Мы становимся тем, во что верим. Нет ничего важнее, чем нащупать истинную правду о себе и мире, и ничто не выявляет наши истинные убеждения быстрее, чем изучение того, что выводит нас из себя.

Моя злость на бывшего мужа была неумолкающим и настойчивым звонком в дверь, сигнализирующим о том, что нарушили мою главную границу. Она воплощалась в коренном убеждении, что честность, верность и преданность – важнейшие столпы брака. И когда они подкосились, я уже не чувствовала себя в безопасности.

Это убеждение не было ни правильным, ни ложным. Убеждения не имеют ничего общего с объективной общечеловеческой моралью и при этом накрепко привязаны к субъективной, личной морали каждого человека. В данном конкретном случае я решила сохранить коренную веру в брак и верность, потому что она честно служила мне, дарила чувство безопасности и казалась настоящей. Я приняла эту «посылку» и распаковала уже во втором браке.

Но иногда злость приносит посылку с убеждениями, которые я не хочу хранить под своей крышей.

Эбби много работает. И много отдыхает. Очень часто прямо посреди рабочей недели может все бросить, улечься на диван и смотреть сериал про зомби. И когда она это делает, я сжимаюсь, точно кулак. Сначала я раздражаюсь, а потом начинаю злиться – ведь она отдыхает напоказ. И вот я начинаю громко и агрессивно наводить порядок возле дивана. Она, конечно, видит, как яростно я машу тряпками, и спрашивает: «Что случилось?». А я говорю «Ничего», но так, чтобы