Правдивые истории о жизни старых районов Петербурга. Колодцы времени - Наталия Анатольевна Перевезенцева

одних мышах долго не протянешь (особенно при таких-то основополагающих жизненных принципах), и кошачья вороватость вошла в сказки, пословицы и прочий фольклор. Добросердечный русский народ воспел кошку в задорных частушках:

Котик серенький, коток,

Не ходи ты в погребок.

За сметанку и творог

Спустим шкурочку до ног.

К сожалению, следует отметить, что в определённых кругах не сразу сформировалось уважительное отношение к кошке. Великая русская литература тоже далеко не всегда несла в массы идею кошачьей исключительности и неприкосновенности. Вспомним Есенина: «Из кота того сделали шапку, / И её износил мой дед». Приятное исключение – Иван Андреевич Крылов. У него кошка фигурирует, по меньшей мере, в пяти баснях. Не откажу себе в удовольствии процитировать знаменитого «Кота и Повара»:

…а Васька-кот в углу,

Припав за уксусным бочонком,

Мурлыча и ворча, трудится над курчонком.

Прочтите последнюю строчку вслух. Какое великолепное, переливчатое «р»! Настоящее кошачье мурлыканье, почище, чем в телевизионной рекламе «Вискаса»! И как точно подмечен кошачий пофигизм, ставший пословицей: «А Васька слушает, да ест».

Интересный факт – равнодушие к кошкам особ Царствующего дома. Екатерина Вторая появляется в окружении тявкающих левреток, Александр Второй прогуливается в сопровождении верного сеттера Милорда, а представить себе Петра Великого с киской на коленях не сможет даже самая бурная фантазия. Причина тут, я думаю, в том, что в присутствии кошки любой – император ли, императрица – сразу отходит на задний план. А кто же из «сильных мира сего» такое потерпит? Вот и у нашего Президента собака…

Но модные веяния «серебряного века» не обошли стороной и чопорные чертоги Царского Села. Честь и хвала Тэффи (не телевизионной премии, а замечательной русской писательнице) за то, что царское семейство имело возможность ближе познакомиться с кошками. Известно, что Николай Второй высоко ценил остроумные рассказы Тэффи, и она даже удостаивалась чести быть приглашённой в Александровский дворец на несколько дней, куда являлась… в сопровождении любимых кошек (пять штук). Естественно, киски сидели в переносных клетках, но какую головную боль их появление вызывало у дворцовой охраны. Не дай Бог, террористы подсунут в клетку бомбу! Поэтому клетки тщательно осматривали, кошки нервничали, писательница возмущалась, жаловалась царю… Словом, кисы наводили шороху на всех окружающих, что, согласитесь, вполне соответствует уже отмеченному нами основополагающему принципу кошачьего поведения.

Знак во дворе Эрмитажа

Вообще «серебряный век» дал зелёный свет массовому обожанию кошек. Уже упоминавшаяся Тэффи признавалась: «Люди для меня делятся на тех, кто любит кошек, и кто их не любит. Человек, не любящий кошек, никогда не станет моим другом. И наоборот, если он кошек любит, я ему много за это прощаю, и закрываю глаза на его недостатки». Ей вторит Александр Бенуа, признаваясь, что он «страстный поклонник кошачьей породы». И недаром один из самых известных снимков нашего современника, поэта Иосифа Бродского, – с котом на руках.

Среди любителей кошек встречались и особы весьма родовитые. Так, М. И. Пыляев пишет, что графиня Толстая открыла в своём петербургском особняке настоящий приют для бездомных кошачьих, а когда в доме не хватало места, раздавала кисок будочникам, которые должны были за особую плату кормить и привечать их. Графиня частенько объезжала свои кошачьи колонии, осматривала питомцев, – и горе тому нерадивому, чьи мурки не выглядели здоровыми и сытыми. Немедленно следовал выговор, а иногда – прекращение денежной выплаты и перевод подопечных к другому будочнику.

Тот же Пыляев рассказывает историю о сердобольной старушке, которая ежедневно обходила дворы у Владимирской церкви и кормила беспризорных кошек рыбкой, печёнкой и другими кошачьими лакомствами. Дело в том, что она однажды купила лотерейный билет «на счастье» своему коту Полташе, а билет взял и выиграл 75 тысяч рублей. Старушка умела быть благодарной…

* * *

Петербургские кошки. Далеко не всем из них повезло – скажем, родиться в Эрмитаже и поступить на музейное довольствие. Или найти доброго хозяина. Или просто пристроиться в магазин (на склад, в кафе). Ваш лотерейный билет ещё не выиграл? Может быть, вы вообще не верите в лотерею? Дело ваше. Но, надеюсь, это не помешает вам бросить кусочек сосиски бездомной кошке, пригреть котёнка. Только помните: если кошка переступила порог вашего дома…

Вместо послесловия:

«Всё, всё, что гибелью грозит…»

Как никакой другой город, Петербург при своём рождении получил в качестве напутствия целый букет предсказаний и пророчеств. Будто бы все без исключения феи, собравшиеся у колыбели новорождённого, были злыми. И знаменитое проклятие Авдотьи Лопухиной – первой жены Петра, и видение дьячку на колокольне, и финское священное дерево, на ветвях которого (не к добру, конечно!) зажигались свечи. Жену можно было заточить в монастырь, дьячка, не вовремя увидевшего кикимору, – хорошенько высечь, священное дерево – срубить. Но оставалось нечто, не дававшее покоя, делавшее зыбким, временным облик блистательного «града Петрова», «парадиза», «северной столицы». Способствовало этому, конечно, и географическое положение города – край России, а значит – край земли, частые наводнения, ассоциирующиеся с Божьим гневом – всемирным потопом, воспоминание о костях и крови, на которых построен Петербург. Само его возникновение – не медленная смена хутора – деревенькой, деревеньки – крепостцой, а затем городком, выросшим в столицу. Нет, Петербург возник как бы в одночасье, ниоткуда – значит, и сгинет тоже в одночасье. И в никуда.

Его могут поглотить воды морские – недаром, по воспоминаниям, любил Михаил Юрьевич Лермонтов рисовать разъяренное море, из которого виднеется лишь верхушка Александровской колонны. Город «поднимется с туманом и исчезнет, как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его… бронзовый всадник» – привиделось туманным петербургским утром Аркадию Долгорукому – Подростку Достоевского.

Город погибнет за грехи свои – так считает и Неизвестный автор, современник, Лермонтова:

…И день настал, и истощилось

Долготерпение судьбы:

И море шумно ополчилось

На миг решительный борьбы.

Ему вторит славянофил Константин Аксаков:

Гнездо и памятник насилья —

Твой град рассыплется во прах!

Эти (и многие другие, подобные же видения) оставлены нам в наследство веком XIX-м. Но и новый, XX-й внес свою лепту – стоит только вспомнить, скажем, «страшный мир» Александра Блока.

И – странное дело – пророчества неоднократно почти сбывались. В 1914 году у города отняли его имя. В 1918 он перестает быть столицей. Лютая голодная зима 1918/19 года: «Что писать? Душа