Фаворит. История легенды - Лаура Хилленбранд

ее. Он позировал так часто, что, казалось, понимал, что от него требовалось, когда репортеры роились вокруг него, из-за чего те прозвали его «кинозвездой». Как всегда, он послушно поднял голову, навострил уши, помахал хвостом и встал ровно, когда на него устремились камеры. Услышав щелчки камер, он расслабился. Фотограф ипподрома попросил сделать снимок в профиль, и Сухарика развернули. Но всякий раз, когда мужчина готовился снимать, конь поворачивал голову и смотрел в камеру. Фотограф попробовал спрятаться в кустах, пока его помощник отвлекал жеребца, но тот снова разворачивал голову, чтобы взглянуть на него. Восемь минут спустя Смит достал морковку и сунул в руки помощника:

– Вот, он их любит. Держите вне досягаемости, и пусть ваш фотограф снимает.

Это сработало.

Поллард наконец достаточно поправился, чтобы путешествовать, и вернулся в город, где когда-то царствовал. Его встретили запустение и упадок. Величественный ипподром теперь превратился в дребезжащую развалину, большинство баров и магазинов, некогда возникших вокруг него, заколотили свои двери. Полные жизни проспекты, по которым Вулф рассекал на своих «студебекерах» и «кордах», теперь притихли, обдуваемые ветрами. Исчезли даже девочки из «Молино Рохо». Пристанище славных выдувательниц дыма обрело новую жизнь и стало, кто бы мог подумать, школой. Позже из него сделают церковь. Редким бизнесом, которому удавалось оставаться на плаву, была печальная торговля разводами, которые легко и быстро оформляли в неуютных конторах, бывших когда-то шумными клубами.

Однако весной 1938-го Сухарик на один день воскресил прежнюю Тихуану и «Агуа-Кальенте». Еще задолго до «Дня Сухарика» в город потянулись американцы – гостиницы наполнились поклонниками коня со всех штатов. В мэрии поняли, что принимают у себя самого обожаемого гостя, когда-либо посещавшего город, и поспешили подготовиться: пустили дополнительные поезда, чтобы перевозить на юг толпы людей, на калифорнийском направлении расширяли все дороги, на ипподроме организовали дополнительные кассы тотализатора, соорудили около дюжины пунктов приема ставок на центральном поле, открыли все залы ресторана и наняли целую армию дополнительного персонала. Парковка ипподрома была рассчитана на пятнадцать тысяч автомобилей, однако власти понимали, что этого недостаточно, и начали расчищать площадку для новых машино-мест.

Все эти усилия едва ли помогли: в день турнира 27 марта, как только занялась заря, на границе заблестели первые лучи фар, а к полудню на «Дороге в ад» образовалась пробка из автомобилей поклонников Сухарика. Пограничные полицейские не справлялись с таким наплывом и пытались устранить затор, организовав движение в четыре потока. За несколько часов очередь из машин протянулась от въезда на ипподром до самой границы. На самом ипподроме все парковочные места заняли еще утром, и зрители начали бросать автомобили на обочине и дальше шли пешком. Когда заполнились и обочины, принялись парковаться в городском гольф-клубе и на газонах частных домов. Задолго до первого забега ипподром оказался заполнен до отказа, собрав самую большую аудиторию за свою историю. В одном только паддоке собралось больше народа, чем на всем ипподроме в предыдущий день.

Посетители смели всю еду в ресторане, сделали рекордное число ставок и понизили коэффициент Сухарика до самой низкой отметки за всю историю «Агуа-Кальенте». На трибуне быстро скопилась такая толпа, что задыхающиеся в тесноте болельщики перевалили через ограждение и высыпали на скаковую дорожку. Загнать людей назад на трибуну было невозможно, и устроители провели их на центральное поле, а чтобы они не пробрались на дорожку под копыта лошадей, вдоль бортика расставили полицейских. По периметру ипподрома сновали фотографы с камерами наготове.

Забег закончился почти сразу. Сухарик выскочил из бокса и оставил соперников позади. Ему было так скучно, что он начал махать головой. По словам Ричардсона, всякий раз, когда им встречался фотограф, Сухарик навострял уши и поднимал хвост, пока жокей не напоминал ему, для чего они сюда приехали. Под восторженные аплодисменты конь лениво проскакал к финишу. Ричардсону стоило многих усилий остановить его и направить к площадке победителей, где ждали Говард, Смит и Бинг Кросби. Кто-то божился, что в момент, когда Бинг передавал награду Говарду, Смит улыбнулся. Но это был всего лишь слух.

Водители снова наводнили дороги, останавливаясь только, чтобы вычистить все съестное в ресторане «У Цезаря» до последней крошки задолго до ужина. Пробка на границе не заканчивалась до глубокой ночи. На то, чтобы полностью освободить город, ушло двое суток.

29 марта 1938 года, спустя два дня после триумфа на «Агуа-Кальенте», поезд Сухарика остановился у ипподрома «Танфоран». Его ждали несколько сотен поклонников. Говард съездил на «Бей-Медоус», где получил телеграмму от Своупа с приятным сюрпризом. Своуп сдержал слово и убедил хозяина «Белмонта» Джозефа Уайденера устроить соревнование между Сухариком и Боевым Адмиралом с полным набором участников в «Субербан гандикап» в День поминовения[111] 30 мая, с увеличенным до пятидесяти тысяч призовым фондом. Теперь, когда дело сдвинулось с мертвой точки и правление «Белмонта» пошло навстречу, Говард почувствовал, что пришло время идти в атаку. Он снял трубку и набрал номер Своупа.

Потратив столько сил на организацию встречи, он отказал Своупу и выставил ряд условий. Он требовал матч один на один, на «Белмонте», на дистанцию в одну с четвертью мили, но не в День поминовения, который не вписывался в график Сухарика. Говард предложил дату где-то между 15 сентября и 1 октября. Лошади должны были нести одинаковый вес, Говард предложил сто двадцать шесть фунтов, но был готов принять любое предложение Ридла, при условии равного груза. И ему был нужен гораздо, гораздо больший призовой фонд. Услышав цифру, Своуп, должно быть, побледнел.

Сто тысяч долларов.

Говард не шутил: если Своуп не предоставит такие призовые, он заберет Сухарика на один западный ипподром, который уже предложил эту сумму. Он много натерпелся из-за презрения, которое на востоке выказывали к западным скачкам, и теперь стремился сыграть на нем.

– «Белмонт-Парк», будучи главным ипподромом страны, должен быть готов предложить как минимум не меньше.

Риск был велик – Говард требовал заоблачную сумму, и он блефовал. «Голливуд-Парк» и правда упомянул сто тысяч, но он знал, что Сэмюэл Ридл никогда не повезет своего коня на запад, и рассчитывал, что Своупу об этом не известно.

Говард понимал, что ему нужно сильно заинтересовать Ридла в этом матче, и он хорошо подготовился. Используя рыночный подход, он подогнал свое предложение под интересы коневладельца. У лошадей существуют любимые ипподромы, а «Белмонт» был для Боевого Адмирала домом, где он показывал лучшие результаты. Одна миля с четвертью была его самой выигрышной дистанцией. Также Говард узнал, что Ридл, как и он сам, стремился к концу сезона побить исторический рекорд Солнечного Кавалера по суммарному выигрышу, и награда в сто тысяч долларов была бы чрезвычайно привлекательна. Также он