Остывший пепел прорастает цветами вишни - Александр Петрович Нетылев

искушения. Восстановив еще лишь самую толику духовных сил, она могла бы помочь ему расцвести. Без прополки и прочих средств, к которым в садовом деле прибегали смертные, она могла бы помочь каждому растению занять свое место; привнести в запущенный сад ту гармонию и красоту, что не смогли раскрыться из-за безразличия его хозяев.

Ведь не может по-настоящему цвести цветок, который никому не нужен.

Сейчас, когда она смотрела на этот сад, на прекрасный сад, что не мог раскрыть свою красоту, что-то внутри неё шептало: «В последний раз». Всего несколько часов духовных практик. И тогда крошечный кусочек красоты на границах склепа, именуемого домом, станет вызовом влиянию демона.

В последний раз.

Однако упрямо качала она головой. Никаких послаблений себе. Никогда. Если бы не соблюдала она это правило, то никогда не стала бы Богом Войны.

Никогда не достигла бы того, чего просто не может достичь маленький дух насекомого.

Оглянувшись назад, Фея-Бабочка инстинктивно проверила, закрыла ли она за собой двери дома. Не сказать чтобы могло быть такое, что она забыла об этом, — но если бы она не убедилась в этом однозначно, то навязчивые мысли преследовали бы её до конца дня. Взгляд её зацепил подвешенный над дверью лист бумаги с колдовским символом, — и легкое ощущение демонической ци как будто еще сильнее надавило на свежую рану.

Так мог чувствовать себя голодающий, глядя на чужую трапезу.

Выдохнув, Аосянь прижалась лбом к двери. Злые слезы подступали к глазам, но не позволяла себе Бог Войны дать им волю.

«Почему все так обернулось? Почему? Почему он не умер? Почему я не умерла? Почему?..»

На безмолвные вопросы она не слышала ответов.

Аосянь не помнила, сколько простояла так. Из прострации её вывел молодой мужской голос:

— Барышня, это дом господина Цзяня?

Оглянувшись, Аосянь увидела молодого, лет пятнадцати, парнишку в простых серых одеждах. С изрядной неуверенностью оглядывал он запущенный сад, держа в руках массивный сверток.

— Да, это здесь, — кивнула девушка, делая шаг навстречу, — А что вам нужно?

Мысль, мелькнувшая у нее в голове, была весьма неожиданной:

«В приличном доме над порогом должна быть табличка с именем семьи»

В какой момент она стала думать о том, прилично ли выглядит дом Короля Демонов?

— Мне велели найти в пригороде дом господина Цзяня, — ответил мальчишка, — И передать это наложнице Инь.

Такое обращение болезненно зацепило гордость девушки, однако она предпочла не заострять на этом внимание:

— Это я. Можешь оставить это и идти.

Когда мальчишка ушел, Аосянь неторопливо развернула сверток. Внутри обнаружился цинь, — хорошо знакомый ей цинь.

Цинь, на котором она играла последние несколько дней; несколько дней, о которых предпочитала не вспоминать.

А под струнами был подцеплен лист бумаги с короткой запиской:

«Небесной фее. Живи счастливо и не повторяй моих ошибок. Барышня Нань»

Не повторяй ошибок… Возможно, Аосянь и могла бы понять то, что пыталась сказать ей госпожа Фенфанг. Пусть и не принять, не разделить её идеи, — но хотя бы согласиться с тем, что родились они не на пустом месте.

Однако не знала, не ведала хозяйка дома удовольствий, КОМУ она продала небесную фею.

И что на самом деле значило бы последовать её совету.

Тем не менее, цинь Фея-Бабочка приняла. Подарок госпожи Фенфанг стал для неё второй полностью личной вещью в Земном Царстве, — после кинжала, что подарил ей Третий Бог Войны пять столетий назад.

И первой, что Земному Царству принадлежала.

Расположившись прямо в саду, Инь Аосянь начала играть. В первый раз за долгое время, впервые с беззаботной юности в Клане Цветов играла она для самой себя. Бог Войны не занималась музыкой: у неё не было на это времени. Небесная фея из «Аромата Лилии» играла, чтобы усладить слух мужчин, — не пытавшихся даже скрывать, что слушая её игру, только и ждут возможности залезть к ней под одежду.

Сейчас единственным слушателем её игры была она сама. Она — и цветы в запущенном саду Короля Демонов. Она играла — и каждое касание струн отзывалось пронзительной тоской, болью незаживших ран от всего, что осталось в прошлом. Болью памяти о доме, о друзьях, о своем пути и предназначении.

Болью бабочки, унесенной в чужие края ураганом, имя которому Судьба.

Лилась печальная, размеренная мелодия, — и казалось, что уносила она с собой тревоги девушки. Когда проходила боль в сердце, Инь Аосянь чувствовала облегчение. Уходили с музыкой невыплаканные слезы, и постепенно появлялась в ней размеренность и какая-то… незавершенность.

Как робкий росток надежды, что её история не закончится так.

Давно уж затихла мелодия, покоились руки на струнах, а Аосянь продолжала сидеть в прострации, глядя перед собой. Выплеснутые в музыке чувства, что она сдерживала столь долго, слегка улеглись, позволив вздохнуть свободнее.

Хоть немного.

— Я буду жить, — тихо пообещала себе Фея-Бабочка.

Пусть даже не представляла она толком, как именно будет жить. Пусть так. Пусть у неё нет ничего в этом мире, пусть прежний путь для неё закрыт, и пусть заклятый враг считает себя её господином.

Она найдет выход.

Всегда находила.

Зайдя обратно в дом, Фея-Бабочка тщательно выбрала место для циня. Подниматься за ним каждый раз на второй этаж она не собиралась; тем более что судя по общей безалаберности в расположении вещей, Король Демонов не был особенно требователен в этом отношении.

Фактически, все свои вещи он просто свалил в доме как попало.

Спустя несколько минут разбора завалов Аосянь нашла то, что искала. Несколько деревянных досок различной формы, среди которых она отобрала наиболее близкую к квадратной.

Идеально-острый клинок Небесного Царства помог исправить несовершенство.

Вновь разведя чернила, Аосянь взяла кисть и неторопливо, ровными и аккуратными мазками вывела:

«Поместье Цзянь»

Можно ли назвать этот дом гордым словом «поместье», она не знала, но почему-то подумала, что Король Демонов не будет против. Да и для имперского чиновника это вполне соответствовало статусу.

Если что, снять табличку никогда не поздно.

Солнце клонилось к закату, когда Фея-Бабочка вновь вышла на улицу. Диковинно, наверное, выглядела со стороны хрупкая девушка, до сих пор носившая платье из публичного дома и при этом лазающая по ограде с массивной табличкой и здоровенным молотком. Вдвойне диковинно, учитывая, что лестницей она не пользовалась: для мастера боевых искусств гораздо проще было прыгнуть с места на несколько метров в высоту.

И вот, тщательно выбрав подходящее место, Аосянь прилаживала табличку, когда откуда-то сверху послышался знакомый голос:

— Болао Цао и Болао Гао приветствуют Бога Войны.

Не веря своим ушам, Фея-Бабочка подняла голову, чтобы увидеть двух серых птиц,