Я обязательно вернусь. Книга 3.2 - Нора Ольвич

Мой пальчик был на карте.

— Это важно: — отправим в Венецию доверенного человека с посланием к шевалье Вейлру.

— Наконец-то ты, такая как прежде.

— Это был наш запасной план с Антонио, и он пригодился. Именно Антонио вспомнил про эту отметку на карте.

Анжелик обняла меня. Антонио одобрительно улыбался.

Когда же я зашла в нашу каюту, желая переодеться и стать, возможно, юнгой или хотя бы ещё одним не приметным членом команды, то в небольшой гардеробной меня ожидал сюрприз.

— Что это? Анжелик. Что в них?

Я изумлённо смотрела на все наши багажные сумки. Удобные и очень вместительные, занявшие практически всё место в гардеробной, в спальне Жанны и отца.

— Всё, что мы прятали в доме, в той странной комнате в Венеции. Мы с Антонио всё собрали. Так, ты делала всегда, вспомни. Мы так же собирались в путь, как и ты. Вот описи.

Меня чуть не накрыла истерика, под охраной графа и его Ордена мы вывезли из республики весь наш золотой запас, ещё и очень приличную сумму дублонов, что заработали за карнавальный сезон. Я серьёзно опасалась, что это нам не удастся сделать ещё очень долго: суда всегда строго досматривают на предмет вывоза ценных секретов — венецианских зеркал и муранского стекла. Открыв одну из сумок, увидала нижние юбки, корсет и панталоны. Всё как всегда.

— Ангел мой, как только прибудем в замок, нам просто необходимо будет найти хороший тайник. Имущества, так его назовём, становится всё больше и больше. Мы носимся с Ним по всей Европе, рискуя своими жизнями, нужно заканчивать с этим, и путешествовать налегке.

— Это много?

Сестра нахмурила бровки и кивнула на сумки.

— Очень. Думаю, в разы больше, чем в казне у моего дяди.

Шепнула ей вблизи.

— На это можно купить корабль как этот?

— Да. Не один и не два.

Я пристально наблюдала. Что творилось у неё в голове?

— Анжелик, поклянись, что никогда сама никуда не отправишься. Пока тебе не будет двадцать один год, и ты не сдашь мне и капитану Луи все экзамены по судоходству и устройству мира.

— Хорошо. Клянусь.

Девочка насупилась.

— Ты забыла, что собиралась слушать лекции в Сорбонне? На следующее твой день рождения мы обязательно будем в Париже. На это не успеем, извини. Я сильно погорячилась с графом.

— И увидим маму, отца и младших близнецов?

— Конечно, и ещё кое-кого. Ты не мечтаешь познакомиться со своей маленькой сестрёнкой?

— Нет.

Она независимо пожала плечами.

— Отчего же?

— Отец сказал, что для него я единственная жемчужина в мире. А для тебя я останусь твоим любимым Ангелом на всю жизнь?

Обняв девочку, долго не отпускала от себя.

— Что ты себе придумала, любовь моя? Я же без тебя жить не смогу. Дышать не смогу. Только из-за тебя пришла в себя. А ты?

— Я не хотела, чтобы граф стал твоим мужем. Я ревновала, я думала плохое о нём. Очень! Чтобы он умер скорей, никогда-ни будь потом, а скорее. Это всё из-за меня, он не сказал тебе: «Да». Он разбил тебе сердце!

Она горько заплакала, склонив голову. Поцелуями осушала её глазки, гладила худенькую спинку.

— Ну что ты. Нет. Это не так. Сегодня вечером, когда ляжем спать, я тебе всё объясню. Твоей вины и вовсе никакой нет. Давай я сниму эту красоту с себя, и мы, закрыв хорошо наши комнаты, отправимся на палубу. Пожалуйста, посмотри на меня. Моё сердце не разбито, оно не успело. Полюбить. Ты мне веришь?

— Угу.

Кивала кудряшками, размазывая слёзы.

— Точно не успела?

— Ну, когда я тебя обманывала? Скажи? Помоги мне лучше.

Незаметный вдох.

Отчего же тогда так горько на душе? И глаза защипало, совсем немного, и словно туманом сожаления подёрнулись воспоминания о его объятиях.

Но, девочка, она не должна этого видеть. Не должна.

* * *

Всё наше путешествие я гасила в себе тоску и воспоминания. По утрам меня словно кто-то звал. Я выбегала на палубу и, пытаясь остановить усиленно бьющееся сердце, дышала. Иногда, наклонившись в пояс, хватала ртом воздух. Я задыхалась, будто в приступе астмы.

«— почему так?»

Команда отводила глаза. Они жалели меня, на глазах у некоторых суровых мужей я видела слёзы.

Передо мной стоял его взгляд, в котором было столько боли и сомнений.

«— отчего же вы не сказали, да, граф?»,

«отчего?».

В душе ныла тупая боль.

Увидев берега Франции, словно вздохнула по-другому. Передала подзорную трубу Анне.

— Почти десять лет прошло.

Её руки дрожали.

— Я выполнила его требование, княгиня. Меня не было десять лет в этой стране.

Её губы шептали, а по щекам текли маленькие слезинки, словно чистейшие бриллианты, сверкая невидимыми гранями на солнце.

— Анна, у нас всё будет хорошо. Я обещаю.

— У нас и так всё хорошо. Только почему я его люблю, как прежде? Почему для меня другие мужчины не существуют? Почему так хочется стать птицей и улететь к любимому, и хоть одним глазком глянуть на него. Почему моя душа не верит, что всё то, что было написано его рукой, писал он сам?

Что я ей могла ответить? Она и сама знала ответы на все эти вопросы.

Просто молчать, ей было невыносимо больно. Очень.

Именно тогда я поняла, что по-настоящему близкий человек, он и не должен ничего говорить, ведь порой слова, они вовсе ничего не значат. Они совершенно лишние, словно пожухлые осенние листья, что гонит ветер по грязным дорогам.

А вот если, молча, сжав руку тяжело переживающему, стоящему рядом, человеку, заглянув ему в глаза, мысленно дать понять, что мы рядом, мы едины, ты не одна, то это и есть лучшая поддержка именно в этот момент.

Скальные склоны, они видны уже невооружённым взглядом.

— Моя Франция. Элеонор, доченька, глянь, здесь всё по-другому.

Улыбаясь, девушка кивала, держа за руку матушку.

— Воздух, он другой. Мадонна, я дома. Наконец, то.

А после берегу, увидав направляющееся к ним судно, а далее небольшую шлюпку, люди высыпали из домов. Нас встретил поселковый управляющий, назначенный ещё бабушкой д’Сов. Пожилой мужчина, который с приветствием направился безошибочно сразу ко мне.

— Госпожа баронесса, я рад, что вы посетили свои владения, пройдёмте на гостиный