Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

здесь будет тратить время на роскошь и удовольствия, когда надо зарабатывать деньги? На ум приходят Ливерпуль и Манчестер – города-трудяги; и действительно, Сан-Паулу по отношению к Рио-де-Жанейро – это как Милан по отношению к Риму или Барселона по отношению к Мадриду: вроде и не столица, и не резиденция правительства, и не памятник культурного наследия, но превосходит любые центры по энергии и трудолюбию. Одна только провинция Сан-Паулу – в том числе благодаря не такому жаркому климату, который не снижает работоспособность иммигрантов из Европы, – вносит более весомый вклад в промышленность и торговлю, чем изрядная часть страны; эта провинция современнее, прогрессивнее, организованностью она скорее напоминает североамериканские и европейские экономические центры. Здесь нет чудесной мягкости Рио, нет той расслабленной атмосферы, которая постоянно приглашает к созерцанию и праздношатанию; напевность, которая витает над светлыми улицами Рио и над всем заливом Гуанабара, здесь заменяется ритмом – мерным и четким, напоминающим сердцебиение спортсмена, который бежит и бежит вперед, опьяненный собственной скоростью. Нехватка эстетики с лихвой компенсируется энергетикой, которая в здешних тропических зонах на вес золота; более того: город знает, что должен вылепить себя сам, а поскольку острая конкуренция с Рио-де-Жанейро воодушевляет паулистов (им же хочется быть не хуже и не зауряднее кариок), в ближайшие годы от Сан-Паулу можно ожидать всевозможных сюрпризов.

На сегодняшний день город не слишком богат достопримечательностями – что за противное, чванливое слово! – и те три, что есть, при всем великолепии оставляют печальное послевкусие. Например, Музей Паулиста, в котором представлено всё разнообразие бразильской фауны, флоры и культуры, – прекрасная коллекция, продуманная экспозиция; однако, проходя по залам, чувствуешь скорее тоску, нежели восторг, потому как все эти тысячи разноцветных колибри и попугаев хочется узреть не в виде чучел, а в естественной среде обитания, свободными и беспечными; ты знаешь, что всего в нескольких часах отсюда начинаются дебри джунглей, и, хотя топчешься перед стендами, мечтаешь об этих фантастических краях. Всё экзотичное мгновенно теряет экзотичность, как только классифицируется и выставляется под стеклом: оно тут же становится сухим, как учебное пособие, как застывшая схема, поэтому (вопреки рассудку, который подсказывает, что экспозиция достойна наивысшей оценки и всяческого восхищения) ты чувствуешь, что плененная природа среди природы буйно и пышно цветущей – это какая-то нелепость. Прелестная обезьянка, само собой, радовала нас и воспринималась как чудо природы, когда перескакивала с пальмы на пальму; но, когда она превращена в муляж и выставлена у стены в ряду таких же мумифицированных сородичей, этот каталог обезьяньих видов вызывает разве что технический интерес. Даже зверинцы лишены жизни – что уж говорить о музеях, как бы вдумчиво они ни были организованы и какой бы замечательной коллекцией ни обладали. Всё запертое в неволе угнетает. Так же тяжело у меня было на сердце, когда я осматривал другую местную достопримечательность – penitenciária, знаменитую тюрьму Сан-Паулу; это образцовая исправительная колония, которая делает большую честь и городу, и стране, и ее руководству. Здесь к проблеме пенитенциарного учреждения, в моральном плане полностью не разрешимой, подходят с самых гуманных позиций, и страна, не знающая смертной казни, постаралась устроить жизнь преступников в соответствии с самыми рациональными, самыми современными принципами. Здесь гуманность в обращении с заключенными не вышла из обихода как пережиток прошлого, а сознательно поощряется и подкреплена идеей, что каждый заключенный обязан выполнять посильную работу, а само заведение должно представлять собой автономную общину, где всё делается руками узников. И действительно, в этом огромном, очень чистом и построенном с соблюдением всех санитарных норм комплексе быт поддерживается исключительно трудом заключенных: они пекут хлеб, изготавливают лекарства, работают в медпункте и стационаре, сажают овощи, стирают белье, так что почти никогда не приходится приглашать помощь извне. Любые творческие поползновения поощряются администрацией: в тюрьме есть собственный оркестр, и в помещениях висят рисунки заключенных; а поскольку в труднодоступных районах страны всё еще множество людей не умеют читать и писать, заключенным дается возможность наверстать то, чего не дала им школа. Сложно представить более образцово-показательную колонию, – она даже могла бы пошатнуть высокомерную убежденность европейцев в том, что у нас все учреждения якобы самые передовые в мире; и всё же с облегчением переводишь дух, когда последние из тяжелых железных дверей захлопываются за твоей спиной и ты снова полной грудью вдыхаешь воздух свободы и видишь свободных людей.

С таким же вздохом облегчения покидаешь и змеиную ферму в Бутантане, хотя увидел там много удивительного и узнал много важного. Та грандиозная театральность, которая привлекает зрителей – ведь люди больше всего любят чего-нибудь пугаться при условии, что это не представляет для них реальной опасности, – меня трогает мало. Как ядовитых змей вытаскивают из нор, хватают специальными щипцами и, лишив возможности обороняться, сцеживают яд – всё это я уже видел в Индии в былые годы и каждый раз испытываю чувство омерзения, когда человек превращает бессилие покоренного животного в трюк, исполняемый на потеху публике. Однако Институт Бутантан давно уже перерос изначальное предназначение – просто наблюдать за змеями и изготавливать сыворотку от ядовитых укусов; в последние годы он превратился в крупный исследовательский центр, где высококлассные специалисты работают на самой современной аппаратуре. За тот час, когда мне рассказывали про различные эксперименты по пересадке и химическому разложению, я узнал больше, чем за годы чтения книг; для нас, дилетантов, чувственное, зрительное восприятие объекта помогает наилучшим образом уразуметь абстрактные задачи. А поскольку именно чувственное и зрительное восприятие сильнее всего возбуждают мою фантазию, меня особенно поразила бутылка средней величины, заполненная мелкими белесыми кристалликами: в этой бутылке в концентрированной, кристаллизованной форме хранится яд восьмидесяти тысяч змей – чудовищная отрава. Одна такая гранула, которую невооруженным глазом толком и не различишь и которая легко может забиться под ноготь, способна за секунду убить человека. В этой ужасной, небывалой, уникальной бутылке сосредоточена гибель – в тысячу раз более разрушительная, чем в самых больших гранатах. Это чудо, превосходящее все знаменитые сказки из «Тысячи и одной ночи». Никогда я не видел смерть в таком концентрированном виде, никогда не держал в руках такой многотысячный ее заряд, как в ту минуту, когда обхватил ладонью это холодное, хрупкое стекло. Это само по себе непостижимо, как в одну секунду можно уничтожить живое, дышащее человеческое существо, со всеми его мыслями и воспоминаниями; мгновенная остановка сердца и всех мышц – всего лишь потому, что зернышко, величиной гораздо меньше крупицы соли, проникло в организм. Эта самая возможность, которая не укладывается в голове даже