Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

не обращал внимания на последствия своего детства, пока не стал намного старше. У меня была такая сильная связь с женой Мэрилин, что в целом я чувствовал себя уверенно в этом мире и не очень страдал от этих страхов. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что испытывал непрерывную тревогу, которая выливалась в постоянную работу с пациентами, преподавание и особенно в писательство. Так что в некотором смысле брак и карьера защитили меня, но также помешали провести полезную эксгумацию и проработку моей детской травмы. С тех пор как Мэрилин умерла, я сталкиваюсь с этим ежедневно и наконец могу обратиться к травме напрямую в процессе личной терапии. У вас впереди десятилетия, и вы можете добиться гораздо большего прогресса, чем я, и намного раньше».

«С чего мне начать?»

«Я пришлю вам пару контактов отличных психотерапевтов, работающих с детской травмой. Постарайтесь не избегать этих темных мест, смело исследуйте их. И, прошу вас, проявляйте больше сострадания к этой маленькой четырехлетней девочке внутри вас».

Глава 19

Тоскливые дни в Лондоне

«Тоска, тоска, тоска – такими были первые слова Милли, обращенные ко мне. – Все кажется таким скучным. Ничего не получается. Мой брак – тоска, мои курсы – скука, мои исследования тоже унылые».

Милли – сорокадвухлетняя жительница Лондона, которая вскоре должна была получить степень доктора философии в области клинической психологии. Ее лицо было сродни выразительному полотну, на котором очаровательная улыбка была написана поверх общей грусти.

«Каждое утро я просыпаюсь и уже чувствую себя опустошенной, – продолжила она. Ничто не работает так, как должно».

«Расскажите мне подробнее об этом „ничего не работает“», – попросил я.

«Это трудно выразить словами. Мы с мужем отдалились друг от друга. Он специалист по компьютерам и полностью погружен в свою работу. Я не разбираюсь в его области. Да, если честно, меня это и не волнует. Вот так».

Она замолчала. Я подтолкнул ее:

«И?»

«Да и моя собственная профессия скучна».

«А что в ней скучного?»

«Все. Все скучно, включая меня саму. Особенно я сама».

«Вы потеряли интерес к профессии психолога?»

«Возможно, „сомневаюсь в ней“ было бы точнее. Как я смогу помогать людям, если я… – Она смолкла, подбирая слова. Наконец она развела руками, как бы говоря: если я такая.

«Мне жаль, что у вас сейчас такое нелегкое время, – сказал я. – Не могли бы вы ответить, чего ожидаете от этого сеанса?»

«Ирв, ничего, если я буду называть вас Ирв?»

«Конечно. Я сам так предпочитаю».

«Ирв, я… – Она замолчала на несколько мгновений. – Я не знаю, с чего начать», – выдавила она наконец.

«Ничего не приходит на ум?»

«В моей голове царит сумбур из разных мыслей. Ни одна из них не кажется мне четкой и ясной. Или важной».

После еще пары минут фальстартов, каждый из которых заканчивался тупиком тумана и неизвестности, я переключил передачу:

«Есть идея. Почему бы вам не задать мне несколько вопросов? Возможно, что‐то из моего опыта даст нам полезную отправную точку. Таким образом, вы сможете помочь мне помочь вам. Я с радостью отвечу на любые ваши вопросы».

Она подняла на меня глаза, на ее лице отразилось удивление.

«Любой вопрос? Смело».

«То есть?»

«Это… Я никогда не слышала, чтобы психотерапевт предлагал такое».

«Давайте попробуем. Что бы вы хотели узнать обо мне?»

Она задумалась на несколько мгновений, и на ее лице отразилась некоторая борьба между хандрой и любопытством. В конце концов последнее победило.

«Я где‐то читала, что вы провели год в Лондоне, в Тавистокской клинике. Хочется узнать, что вам дал этот опыт. Возможно, это поможет мне больше ценить свой родной город».

«Непростой вопрос, Милли. Это было очень, очень давно, а я сейчас в том возрасте, когда с трудом могу вспомнить, что ел на обед. Но давайте посмотрим… Я знаю, что в том году – кажется, в конце шестидесятых – решил поехать в Лондон, потому что Тавистокская клиника в то время была одним из самых известных центров групповой терапии. Я планировал посвятить свой творческий отпуск написанию книги о групповой терапии. В те первобытные времена не было ни одного приличного учебника по этой теме, и я решил это исправить».

«Я хорошо знаю эту клинику, – сказала Милли. – Именно поэтому и спросила. Только что закончила там свое обучение – училась год тому, как проводить групповую терапию. И, разумеется, читала вашу книгу. Думаю, во время обучения мы использовали пятое издание».

Я собирался предложить ей задать еще несколько вопросов, но ее комментарий остановил меня. Мой опыт в Тавистокской клинике был похож на пройденный мной психоанализ – отличный пример того, как не следует проводить терапию.

«Простите, Милли, вы только что сказали, что мой учебник был обязательным к прочтению в Тавистоке?»

Милли с любопытством посмотрела на меня: «А почему нет? Разве это не стандартный учебник?»

«Я и представить себе не мог, что Тавистокская клиника когда‐нибудь включит его в свою учебную программу».

«В самом деле? Разве вы не преподавали там групповую терапию?»

Должно быть, я начал смеяться, потому что Милли выглядела еще более озадаченной.

«Я знаю, что ваш вопрос звучит разумно, Милли», – заверил я ее, но сам не мог удержаться от смешков. Это казалось чем‐то вопиющим, для того чтобы быть правдой, если вспомнить, как они относились ко мне в то время. Не как к уважаемому коллеге и даже не как к некоему любопытному экземпляру. Скорее, как к пятнышку плесени, попавшему на славный кусочек чеширского сыра.

«Я не понимаю. В чем прикол?»

«Просто… Честно говоря, у них не нашлось для меня времени. В те годы в клинике царила очень пафосная атмосфера. Я сомневаюсь, что они были готовы учиться чему‐то, что пришло к ним не из пределов Британской империи. И уж точно не у такого американца, как я».

«В самом деле? На что это было похоже тогда?»

«Ну у них была очень безличная манера руководства группами, которая казалась мне странной. Руководитель группы никогда не обращался ни к кому из отдельных участников. Никогда. Все комментарии были адресованы „группе“, как будто в комнате не было реальных людей».

«И они не интересовались вашими исследованиями?»

«Ни в малейшей степени. Все, чему я учил, шло вразрез с тем, чему учили они. Чем больше я исследовал, тем яснее становилось, что именно связи между членами группы приводили к тому, что я выделил как ключевые терапевтические элементы – появление надежды, альтруизм, сплоченность группы… честно говоря, сейчас уже не могу припомнить остальные».

«Катарсис, – подсказала Милли. – Не так давно у меня в тесте