Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

что пациенту необходимо делиться сокровенным, если он хочет чего‐то добиться от терапии. Время шло, и мои вопросы бились внутри меня все настойчивей. Что происходит? Почему она была столь пассивна? Я испробовал свои обычные методы, чтобы помочь пациентке раскрыться, но все они оказались на удивление неэффективны.

«Марта, – наконец отважился я, – до сих пор я задавал вам личные вопросы. Но, похоже, мы зашли в тупик. Предлагаю нам с вами ненадолго поменяться ролями. Я бы хотел, чтобы теперь вы задали мне несколько вопросов о моей жизни. Обещаю ответить на все».

Последовало молчание. Я подождал. Снова молчание. Я решил слегка подтолкнуть ее: «Задавайте любой вопрос, Марта… Чем глубже и чем более личным он будет, тем лучше».

Ничего, кроме молчания и безмятежного взгляда. О чем это говорило? Почему это так сложно? Я начал чувствовать себя немного виноватым за то, что поставил пациентку в такое неудобное положение. Но все, что я видел на лице Марты, – это спокойствие. Я продолжал подталкивать ее:

«Ваша очередь проявлять любопытство, Марта. Обо мне не беспокойтесь. Я готов ответить на любой вопрос, который придет вам в голову».

Но она никак не отреагировала. Уже несколько месяцев в самых сложных случаях я применял этот прием, и практически у каждого человека он порождал в ответ множество вопросов. Но в какие формулировки я бы ни облекал этот побудительный прием, Марта оставалась бесстрастной и молчаливой. Все мои попытки заставить ее заговорить о важном не увенчались успехом, а часы показывали, что время нашего сеанса подошло к концу. Я был ошеломлен.

«Мне очень жаль, Марта, но наше время вышло, – сказал я. – Я не уверен, что был вам полезен, но был бы очень признателен, если бы вы написали мне в ближайшие дни и оставили отзыв о нашей сессии». И с этими словами я отключился.

Какое фиаско! Ни единого вопроса от нее. Спокойная улыбка не дрогнула, и мое новое секретное оружие с треском провалилось. Я ожидал, что больше никогда ничего не услышу о Марте, полагая, что она тоже решит, что все это было бесполезной тратой времени.

И все же через несколько дней от Марты пришел чек вместе с запиской от руки на светло‐голубой бумаге:

Большое Вам спасибо за наш сеанс, доктор Ялом. Я думаю, что мы затронули кое‐что очень важное; это настоящий и весьма глубокий страх. Но его довольно непросто ухватить и сформулировать. Я была бы признательна за еще один сеанс, если Вы согласитесь.

Я был рад получить от нее весточку. Загадка нашей первой встречи не давала мне покоя. Ее слова о том, что мы наткнулись на что‐то очень важное, были неожиданными, учитывая, насколько неудачной, по моему мнению, была сессия. Это делало кейс Марты еще более загадочным. Ее заявление о том, что мы затронули «настоящий и весьма глубокий страх», указывало на столь необходимую подсказку. Я согласился встретиться снова и приготовился следовать по любому пути, который эти подсказки укажут.

За прошедшие месяцы я несколько раз соглашался на повторные сеансы – почти всегда в тех случаях, когда первая сессия оказывалась проблемной. Кейс Марты, безусловно, был из разряда таких случаев, и перед нашим следующим сеансом я с удвоенным усердием перечитывал свои записи, надеясь в этот раз добиться большего успеха.

«Я рад, что мы снова встретились, Марта, – начал я, когда на мониторе появилось ее лицо. – Сегодня, прямо сейчас, какие у вас мысли и чувства по поводу нашего последнего сеанса?»

«Я ожидала этого вопроса, но в моей голове все как в тумане, – начала она. – Я знаю, что не открылась вам тогда. Хотела, но не смогла!»

«Есть какие‐нибудь соображения, почему так?»

«Может быть, боялась, что вы узнаете обо мне что‐то плохое. Или, возможно, что я не смогу открыться вам должным образом».

«Может, вы как психотерапевт настолько привыкли задавать вопросы, что оказаться в положении отвечающего было непросто?»

Мое предположение, похоже, не нашло в ней отклика, поэтому мне пришлось продолжить:

«В какой‐то момент я попросил вас задавать мне вопросы. Вы помните это?»

«Да. Это было хуже всего. Я почувствовала себя настолько сбитой с толку, что в голове словно появилась пустота».

Интересно! Я полагал, что эта практика в некоторой степени помогала снять напряжение с пациента, давала ему возможность ослабить защиту, позволяя мне, в свою очередь, установить с ним некоторую близость. Но в случае с Мартой, очевидно, это произвело противоположный эффект. Так что смена ролей в действительности оказалась для нее пугающим испытанием. Это было полезным открытием. В будущем мне следует быть более осторожным, используя этот прием. Я хотел расспросить Марту подробнее об ее переживаниях для собственного назидания, но понимал, что сейчас важнее сосредоточиться на текущем.

«Есть какие‐нибудь идеи, почему у вас возникло это чувство?»

«Тревога, – сказала она. – Мне говорили, что я мало раскрываюсь и всегда кажусь спокойной. Но в глубине души, поверьте мне, спокойствия нет. Сплошная тревога. Так всегда было. У меня нет реального объяснения, но, думаю, главное – это то, что мой отец ушел от нас, когда мне было четыре года».

«Это кажется важным. Вы можете рассказать чуть больше?»

«Может быть, во мне есть что‐то уродливое, что‐то, чего я не хочу, чтобы кто‐то видел. Может быть, именно поэтому мой отец ушел. Его уход был тайной. Моя мать всегда отказывалась говорить об этом. И хотя в то время я была маленькой, почему‐то у меня было постоянное чувство, что это моя вина. Я знаю, что это звучит глупо, но мне трудно перестать так думать».

«Какая глубокая рана, Марта. Вы были ребенком, и в том, что случилось тогда, не было вашей вины».

«Но я так чувствую. Глубоко внутри».

—

«Возможно, он не был готов стать отцом. Скорее всего, мы никогда не узнаем правду. Но мы можем изучить, что происходит прямо сейчас. Итак, давайте посмотрим на нас, вас и меня. Почему вам так трудно говорить прямо сейчас?»

«Страх. Другого слова не подберешь. Страх перед вами».

«Что именно во мне пугает?»

«Все. Вы знамениты. Вас все уважают. Вы не представляете, насколько пугаете меня. Мой профессор постоянно говорил о вас, и на нескольких занятиях мы занимались по вашим книгам».

Ну вот опять я слышу, что я для кого‐то страшен! Я потратил столько времени своей жизни, учась быть мягким и понимающим. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с этим страхом, меня это удивляет, и во время разовых консультаций подобное стало возникать гораздо чаще, чем когда‐либо прежде. Я подозреваю, что здесь есть несколько ключевых факторов. В