Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

целом я встречаюсь с гораздо большим количеством разных людей, нежели раньше, когда неделю за неделей я имел дело с одними и теми же пациентами, так что число возможностей казаться устрашающим значительно возросло. Кроме того, сейчас ко мне за консультацией обращаются гораздо больше психотерапевтов: вероятно, потому что разовая встреча доступна по цене, а долгосрочная терапия – нет. И это как раз те люди, которые, скорее всего, сочтут меня устрашающим. Добавьте к этому напряжение, вызванное нашим коротким общением, и вы получите благодатную почву для проявления страха и робости: вместо периода акклиматизации, когда в течение нескольких недель пациент узнает меня и, вероятно, успевает справиться с любым возникающим страхом, теперь ему приходится противостоять всему этому сразу. Какой бы ни была причина, мне нужно быть осторожным и уметь быстро развеять эти страхи.

«Да, я понял, что он может страшить, этот доктор Ялом со всеми его книгами, – сказал я. – Как насчет того, чтобы впредь называть меня Ирв? Это поможет?»

На губах Марты медленно появилась улыбка, и она кивнула, чтобы я продолжал.

«Я слышу, как вы говорите о двух важных и пугающих вас мужчинах: о вашем отце и обо мне».

Она снова кивнула.

Я спросил, были ли в ее жизни другие мужчины, и она рассказала, что у нее несколько раз были отношения, но ни одни из них не продлились долго. Похоже, что Марте было трудно по‐настоящему сблизиться со своими романтическими партнерами, а может быть, и с людьми вообще. Я спросил, что ей мешало.

«Они узнают, какая я на самом деле, – сказала она. – Что я просто недостаточно хороша. Что внутри я такая же уродина, как и снаружи».

Ого! Марта не только не была уродиной, она была весьма симпатичной женщиной, с теплой приветливой улыбкой и искрящимися глазами. Я сказал ей об этом, добавив, как это ужасно, что женщин постоянно заставляют чувствовать себя неполноценными и стыдиться своей внешности. Это один из наиболее устойчивых дискредитирующих психологических аспектов нашей культуры, и за те десятилетия, что я практикую, он только усугубился. В обществе глубоко укоренилась оценка ценности женщины (как мужчинами, так и женщинами) на основании внешности. Оглядываясь на некоторые из моих собственных работ, я понимаю, что иногда непреднамеренно работаю на этот аспект, поскольку внешность пациенток – первое, на что я обращаю внимание. Эти описания, как правило, комплиментарные, но у многих читателей в эпоху, когда мы все больше осознаем гендерную силу и динамику, эти комплименты могут вызвать впечатление, что внешность ставится выше сути. Я слышу отголоски тех идей, с которыми Мэрилин в своих ярких феминистских работах боролась на протяжении десятилетий.

Тем не менее я сказал Марте, что она, конечно, ни в коем случае не уродина.

«Спасибо, – сказала Марта. – Но я чувствую себя… такой… гнилой до мозга костей».

«Я подозреваю, что за это вы должны благодарить своего отца, а может быть, и других людей».

«Как можно пережить это, этот стыд?» – спросила она.

Я уже собирался рассказать ей о собственном опыте личной психотерапии, когда в моей голове всплыл фрагмент воспоминаний из далекого‐далекого прошлого – то, о чем я не вспоминал много десятилетий.

«Марта, мне только что пришел в голову странный образ. Вы не возражаете, если я расскажу вам историю? Не уверен, что это будет полезно, но, возможно, он как‐то поможет. Рискнем?»

Она кивнула.

«Хорошо. Много лет назад, когда мне было около двенадцати, я жил в убогой квартирке, даже хуже, чем в убогой, над маленьким продуктовым магазинчиком моих родителей в очень захудалом районе Вашингтона, округ Колумбия. Когда школы закрылись на летние каникулы, мои родители, беспокоясь, что я могу попасть в какую‐нибудь беду или неприятность, не пожалели средств и отправили меня на два месяца в очень хороший летний лагерь. И вот я поехал в Крестмонт в Мэриленде, где у меня появилась первая девушка и, кажется, я даже впервые ее поцеловал. Ее имя просто всплыло у меня в памяти – Джуди Стейнберг. На самом деле я просто поражен, что помню это. Эти воспоминания не приходили ко мне несколько десятилетий, но сейчас очень ясно себе ее представляю».

Я на мгновение замолчал, поражаясь тем чудесам, на которые способен мозг, а затем продолжил:

«И вот через три или четыре месяца после лагерной смены я получаю по почте приглашение на вечеринку в честь тринадцатилетия Джуди. Она жила в Чеви-Чейзе, престижном пригороде Вашингтона: ее родители, по‐видимому, были очень богаты. Моя мама отвезла меня на вечеринку, а родители Джуди должны были привезти меня домой. Я помню, что, когда увидел прекрасный престижный дом, мне стало ужасно стыдно за тот убогий район, в котором я живу. Позже ее родители везли меня домой, а мы с Джуди сидели на заднем сиденье. Подъезжая к своему району, я почувствовал тошноту, меня захлестывал стыд. При одном воспоминании об этом у меня в желудке становится неспокойно. Когда мы подъехали к магазину моих родителей, мой взгляд упал на гораздо более симпатичный, чем мой, дом на другой стороне улицы. Я притворился, что живу там, и попросил подвезти меня туда. Я поднялся по ступенькам крыльца, молясь, чтобы соседи не открыли дверь и не спросили, чего мне надо. Джуди и ее родители наблюдали и ждали. Я обернулся и махал им еще несколько минут, пока они наконец не уехали, оставив меня стоять там наедине со своим позором».

Несколько мгновений мы с Мартой сидели молча, пока я не спросил: «Что вы чувствуете по поводу того, что я только что вам рассказал?»

«Я в шоке», – сказала Марта.

«Расскажите мне подробнее об этом», – попросил я.

«Я просто не могу себе представить, что буду делиться с кем‐то такими вещами из своей жизни».

«Почему нет? Чего вы боитесь?»

«Полагаю того, что недостаточно хороша».

«Когда… где… это началось?»

Она молчала.

«Ваш отец бросил вас, когда вам было четыре года. Это началось тогда?»

«Так говорила мой психотерапевт».

«И как вы отнеслись к тому, что сказала ваш психотерапевт?»

«Это мне никак не помогло», – сказала она, а затем снова погрузилась в молчание.

«Давайте вернемся к тому, что только что произошло на нашем сеансе. Мне хочется еще раз спросить, что вы почувствовали, когда я описал вам свое поведение после вечеринки по случаю тринадцатилетия моей подруги?»

«Шок. Я абсолютно потрясена».

«Чем именно?»

«Что вы рассказали мне эту историю! Я видела видеозаписи ваших лекций, читала книги. Кто я такая, чтобы вы делились этим со мной? Честно говоря, я и мечтать не могу о том, чтобы делиться так открыто чем‐то своим, личным с пациентом. Я только что закончила