Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

«Но как вы этого достигли? Как смогли стать таким открытым?»

«Честно говоря, для меня это был нелегкий процесс. Способность быть открытым для других изначально не была заложена в моем характере. Встреча с Мэрилин, которая была гораздо большим экстравертом и уверенным в себе человеком по сравнению со мной, очень помогла. И пришлось немало потрудиться, чтобы преодолеть свои защитные механизмы, стать честным с самим собой и научиться любить себя со всеми недостатками. Терапия, саморефлексия… Кроме того, я наблюдал за моими пациентами и детьми и учился у них всех. Жаль, что раньше не знал, насколько это важно, насколько полезно для моих пациентов, для меня самого – быть максимально открытым. Я бы тогда усерднее работал над развитием этой способности, когда был моложе. Но во время моего обучения никто никогда не подчеркивал, что психотерапевт должен владеть подобным навыком».

«Из моих преподавателей тоже никто такому не учил».

«А должны бы. Печально, что нет. Если и есть что‐то, чему я научился за сотни разовых сеансов, проведенных за последний год, так это то, что чем больше я раскрываюсь, тем больше люди раскрываются мне в ответ».

«Так почему же они этому не учат?

«Власти предержащие, похоже, считают, что это опасно. Но психотерапевт обязан быть смелым! Чтобы проявлять искреннюю эмпатию, требуется некоторый эмоциональный риск с нашей стороны».

«Я не думала об этом с такой точки зрения».

«Это подводит нас к ключевому вопросу. Становиться психотерапевтом все еще кажется скучным занятием? Вы все еще в сомнениях?»

«Если бы я могла помогать другим ощутить эту энергию, эту связь, было бы здорово. Просто это кажется таким далеким от того, чему нас учат».

«Вам не обязательно скучно и педантично вести терапию по учебнику. Вы должны внести в нее частичку себя, выяснить, что подходит именно вам, что вдохновляет. Если бы мне пришлось всю свою карьеру вести терапевтические группы так, как это делали раньше в Тавистоке, – никогда не относиться к участникам группы как к отдельным личностям, никогда не налаживать с каждым из них связь, – я бы тоже чувствовал себя подавленным, и подозреваю, что все в моей жизни казалось бы мне весьма скучным и безотрадным».

«Скучным и безотрадным, да».

Это навело меня на мысль.

«Милли, я пишу книгу о некоторых из своих коротких консультаций, и пока мы выбрали название „Час сердца“ из‐за интимности и теплоты подобных сеансов. Но подход Тавистока… такой далекий от близости и тепла… Это час… чего? Ног?»

«Холодных ног?»

«Неплохо. Час холодных ног».

«Подождите… Час холодных ног в мокрых носках».

«Отлично!»

«Час холодных ног в мокрых носках и грязных, но практичных ботинках!»

«Издателю это понравится! – сказал я. – Последний вопрос: что вы сделали с той унылой Милли, которая была тут буквально недавно? Та, у которой на лице слой печали, похожий на сажу, покрывающую какое‐нибудь здание в романе Диккенса».

«Я сделала? Что вы с ней сделали?» – спросила она, почти хихикая.

Мы продолжали эту игру еще пару минут, но вскоре наше время вышло.

«Мне очень не хочется сейчас останавливаться, но я надеюсь, что вы сможете вернуть немного этой жизнерадостной Милли и в свою работу, и в свой брак».

«Я тоже на это надеюсь, – сказала она. – Я надеюсь, что с некоторой помощью она останется с нами. Спасибо, что снова познакомили меня с ней».

Глава 20

Ужасное начало

Начало жизни Сони, двадцатишестилетней женщины, которая только что закончила аспирантуру и начинала свою карьеру социального работника в Новой Зеландии, было худшим из всех пациентов, с которыми я когда‐либо имел дело. В возрасте шести лет она вместе с матерью, отцом и шестнадцатилетней сестрой эмигрировала из Болгарии. Ее родители настолько не терпели друг друга, что спали не только в разных кроватях, но и на разных этажах своего маленького, скученного и обветшалого дома в Окленде. Отец спал на полу на чердаке, а Соня с матерью и сестрой делили одну маленькую кровать в крошечной спальне. Родители были настолько поглощены собственной междоусобицей, что не могли предложить никакой эмоциональной поддержки своим детям. А то внимание, которое они иногда все же уделяли, носило абьюзивный характер, как в эмоциональном, так и в физическом плане, поскольку оба родителя, по‐видимому, использовали Соню как средство для сублимации той боли, которую они хотели причинить друг другу. Ее старшая сестра, которая, возможно, могла бы оказать некоторую поддержку Соне, сбежала из семьи вскоре после их прибытия в Новую Зеландию и оборвала все контакты.

Когда не было активного насилия, демонстрировалось глубокое пренебрежение. Соня была предоставлена самой себе, при этом надо сказать, что ее родители были необразованными и бедными и некому было помочь девочке сориентироваться в этой новой стране с ее странными обычаями. Она была бедно одета, постоянно хотела есть и не говорила по‐английски, поэтому с первого класса совершенно не могла общаться со своими учителями или одноклассниками.

Несмотря на все трудности, Соня выросла умной и проницательной девушкой. В обмен на выполнение некоторой административной работы католическая церковь предоставила ей жилье в женском монастыре, где она и прожила, пока заканчивала двухлетнюю программу обучения клинической психологии. Соня поддерживала некоторый контакт со своей матерью, с которой надеялась наладить отношения. Ее отец умер несколькими годами ранее. Когда мы встретились, она казалась умиротворенной, была готова к сотрудничеству во время сессии и стремилась узнать как можно больше о выбранной ею сфере деятельности.

«Так много людей страдают, и некому их поддержать. Я хочу быть этой рукой помощи», – заключила она.

«Я впечатлен тем, что вам удалось преодолеть!» – сказал я ей.

«Спасибо, – ответила она с улыбкой, добавив: – Встреча с вами сродни обряду посвящения».

Хорошо представляя себе ее одиночество по приезде в незнакомую страну, отсутствие родительской поддержки, ощущение себя посторонней в чужой стране, я немного рассказал ей о собственной изоляции в детстве, о долгих часах, проведенных в библиотеке или на диване, который служил мне кроватью, с грудами книг, которые были моими самыми близкими друзьями – единственными, кого я мог привести домой.

«Травма остается с тобой навсегда, – сказал я. – И сейчас, в свои девяносто лет, я много работаю над собой, можете в это поверить? К счастью, вы осознали свою травму в… чуть более молодом возрасте, а потому это не должно помешать вам совершать замечательные поступки в своей жизни. Но вы должны помнить, что травма существует, и понимать, как она влияет на вас».

Соня кивнула, по‐видимому осознавая