Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

захватывающий мозговой штурм продолжался несколько часов. Позже, тем же вечером, я пришел в ужас от своей работы с Ричардом. Была ли мечта о создании аналитического центра всем, что психотерапия могла предложить нуждающемуся в помощи пациенту? Неужели моя профессиональная сфера настолько немощна? Ричарду нужны были реальные идеи, применимые к его жизни, а не устаревший проект, в который он мог бы вложить свои деньги. Возможно, меня увлекли фантазии о том, как развернулся бы я, обладая столь огромными ресурсами. Но теперь стало очевидно, что это было вовсе не тем, в чем нуждался пациент Ричард. Я почувствовал, как меня переполняет стыд. Вихрь мыслей закружился в моей голове. Почему я не развернул Ричарда лицом к отсутствию благодарности за то, что дали ему родители? И почему не отреагировал на пренебрежительное замечание Ричарда о ежедневной гонке за «золотыми талерами»? В конце концов, это были монеты, которые обеспечили ему и его детям наилучшее образование на планете, монеты, которые помогли ему понять само значение слова «метафизика». Я подумал, что Абрахам Маслоу[21], возможно, сейчас посмеивается надо мной.

Или, возможно, я мог бы предложить Ричарду другие точки зрения, которые помогли бы направить его рассуждения в определенное русло. Какой смысл был в изучении этих вопросов, если они не приведут к реальным изменениям? Как, например, ответы на метафизические вопросы улучшат жизнь его детей? Может ли он помешать им воспользоваться данными от рождения привилегиями, чтобы они не повторили его путь и переживания? А как насчет доброты и милосердия, равенства возможностей и справедливости?

На следующий день я продолжал размышлять о том, что мог и должен был сказать Ричарду, как вдруг перед моим мысленным взором возникло лицо Дагфинна Фёллесдала[22], профессора философии в Стэнфорде и на его родине, в Норвегии, который был моим хорошим другом на протяжении многих лет. Мне нравилось посещать его стэнфордские курсы, посвященные Гуссерлю и Хайдеггеру, важным философам ХХ века. Он божественный лектор, обладающий самым ясным и острым умом из когда‐либо встреченных мною. Жена Дагфинна Вера умерла всего через несколько месяцев после Мэрилин, и Дагфинн планировал навестить и побыть у меня несколько недель, чтобы мы могли вместе переживать наше горе. Я с нетерпением ждал возможности принять его у себя и провести время в содержательных беседах, которые могли бы принести пользу нам обоим. Но ковид вынудил его отложить поездку.

Внезапно меня осенило: возможно, Дагфинн мог бы помочь! Творческому потенциалу Дагфинна не было предела. Я немедленно отправил ему электронное письмо, надеясь, что он предложит мне некоторые идеи о связях между философией и психиатрией, и, в частности, о том, как помочь Ричарду подступиться к метафизическим размышлениям, одновременно согласовав это с другими его жизненными потребностями. Отправив это сообщение, я пошел на свою ежедневную прогулку к скамейке Мэрилин.

Почти каждый день, около пяти часов вечера, когда я иду с ходунками по утоптанной дорожке парка, мимо меня проезжает на велосипеде мужчина в фиолетовом свитере и дружелюбно кивает. В этом человеке есть что‐то очень знакомое. Каждый раз, проезжая, он кивает, и я всегда киваю в ответ, притворяясь, что знаю его. Но кто этот мужчина? Я не могу найти его место в моей угасающей памяти. Однако конкретно в этот день, к моему большому удивлению, мне захотелось поступить совсем по‐другому, так, как обычно совершенно не свойственно (потому что в глубине души я очень застенчивый). Когда он проезжал мимо меня на велосипеде, я громко крикнул: «Остановитесь! Пожалуйста, остановитесь, я хочу вас кое о чем спросить».

Он тормознул, слез с велосипеда и, держа его, с широкой теплой улыбкой на лице подошел ко мне.

«Добрый день, – поприветствовал я его. – Мы так часто встречаемся на этой дорожке, и я уверен, что знаю вас. Простите, но теперь, когда мне уже стукнуло девяносто, у меня бывают некоторые проблемы с памятью. Не могли бы вы назвать свое имя? Я – Ирв Ялом».

«О, Ирв, я очень хорошо вас знаю, – сказал велосипедист. – Я Марвин, и вы были моим преподавателем. Не так уж давно посещал курс философии и психиатрии, который вы читали у себя дома вместе с Дагфинном Фёллесдалом. Вы оказали на меня большое влияние, причем во многих отношениях. С тех пор я защитил докторскую диссертацию и теперь преподаю философию в Стэнфорде. Кроме того, мне так понравился ваш дом и этот район, что я купил дом в двух кварталах отсюда».

«И вы часто катаетесь здесь на велосипеде?»

«Стараюсь не пропускать ни дня – это моя часовая прогулка перед ужином».

«Я так рад возобновить знакомство, Марвин. Но предупреждаю, что могу и не вспомнить вашего имени, когда вы будете проезжать мимо в следующий раз».

«Я непременно вам напомню», – сказал он с улыбкой.

—

Какая удивительная встреча. Два или три раза в неделю в течение нескольких лет я проходил мимо этого человека, бесчисленное количество раз молча кивал ему и всегда недоумевал, кто он такой. И сегодня, сразу после того, как я написал письмо Дагфинну, я неожиданно и очень нехарактерно для себя окликнул его и спросил имя, чтобы по сути узнать, что он был студентом той группы, в которой мы с Дагфинном преподавали вместе десятилетия назад. Несомненно, это было нечто большее, чем простое совпадение.

В мозгу всплыла мысль об имплицитной памяти, и я решил углубиться в нее и исследовать, что могло за этим стоять. Возможно, размышления о Дагфинне заставили меня сосредоточиться на Марвине, когда он проезжал мимо на велосипеде. Какая‐то часть моего сознания знала, что между нами существует связь, даже если я не мог отчетливо ее вспомнить, и мне захотелось окликнул его практически бессознательно. Затем Марвин напомнил, что мы с Дагфинном читали целый курс о пересечениях философии и психиатрии – как раз о том, где я и застрял со своим пациентом Ричардом. Ах, разум. Даже в упадке ты являешь собой несомненное чудо.

На следующее утро меня ждало сообщение из Норвегии. Дагфинн отправился навестить могилу своей жены Веры. Двое стариков, находившихся в десяти тысячах миль друг от друга, тосковали по своим подругам. Он сделал несколько замечаний о наших общих обстоятельствах и посетовал на невозможность навестить меня. Что касается Ричарда, то Дагфинн посоветовал мне не пытаться «исправлять» что‐либо в лоб, с помощью прямых философских внушений. Скорее, отметил он, Ричарду лучше найти свой собственный путь к изучению философии, в идеале – применительно к определенной области своей жизни, которая его волновала или озадачивала. Для Дагфинна таковой в свое время стала перспектива жениться на Вере. До этого Дагфинн был математиком, но, столкнувшись с необходимостью брака, он начал изучать