Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

объясняют сопротивление открытости психотерапевта. Но я также думаю, что правда, особенно в том, что касается подготовки терапевтов, немного сложнее и при этом вселяет больше надежды. Хотя лишь немногие терапевтические программы обучают непосредственно модели «здесь и сейчас», некоторые ее аспекты – особенно исследование того, что происходит в реальном времени между терапевтом и пациентом, а также, как вариант, партнерами и/или членами семьи – были включены в другие популярные терапевтические подходы, от психодинамики до когнитивной терапии на основе осознанности, терапии привязанности, а также методик работы с модальностью семей и пар. В некоторых из перечисленных направлений у психотерапевта есть возможность открыться и, получив честную эмоциональную обратную связь, отрефлексировать свое отношение к происходящему на сеансе терапии и также спросить пациента, каково это – чувствовать, что психотерапевт «видит их насквозь». Этот тип эмоционального раскрытия имеет множество названий, в том числе метапроцессинг, конгруэнтность и аутентичность. В большинстве своем все эти модели не работают непосредственно с отношениями между психотерапевтом и пациентом, однако такие ключевые элементы, как открытость и честный обмен мнениями, постепенно находят свое распространение в сфере психотерапии.

* * *

Исцеляют отношения. Мой отец часто цитирует эту «мантру». Как оказалось, это не просто личная философия: десятилетия исследований убедительно подтверждают эту фундаментальную идею. Существуют сотни теорий и подходов к психотерапии, и выбор того, какому виду терапии вы можете отдать предпочтение, может показаться ошеломляющим. Но если углубиться в изучение данных о том, что приводит к успешным результатам терапии, то они окажутся поразительными: самым важным фактором успеха является мотивация пациента. В зависимости от итогов исследования, на эту мотивацию приходится от сорока до пятидесяти процентов результативности, и она, по сути, находится вне контроля психотерапевта. Среди вещей, на которые мы можем повлиять, наиболее действенным, безусловно, является терапевтический альянс, то есть отношения между психотерапевтом и пациентом, на который приходится тридцать – пятьдесят процентов успеха или неудачи терапии. Помимо этих двух факторов, оставшиеся десять – двадцать процентов делят между собой конкретный вид терапии и мастерство конкретного психотерапевта. Учитывая все это, становится очевидным, что обучение выстраиванию отношений как часть методики является весьма востребованным. И это именно то, что мой отец делает всеми этими самораскрытиями: раскрывая уязвимые стороны своего характера, он показывает модель того, как нужно открываться, приглашая своих пациентов ответить взаимностью.

И все же большинство методов психотерапии уделяют очень мало внимания построению этих отношений, рассматривая их как нечто, которое либо есть, либо нет. Учитывая многочисленные свидетельства того, что альянс между терапевтом и пациентом является, безусловно, наиболее важным фактором успешной терапии, на который мы, психотерапевты, можем влиять, тем не менее есть серьезное опасение, что данный подход обречен на провал.

Подход моего отца к установлению связи с пациентом – не единственный способ создать этот альянс. Так, например, пациента и терапевта может объединить сама совместная работа по оказанию помощи пациенту. Или же интенсивный и неослабный интерес терапевта сам по себе может показаться достаточно сильным и привлекательным для пациента. Также человека может привлечь теплое и чуткое присутствие специалиста, как более сильного и мудрого человека – что‐то вроде суррогатного родителя. Каждый из перечисленных видов альянса базируется на одной или нескольких теориях. Но к наиболее естественному, хорошо знакомому и, казалось бы, эффективному из них, где пациент и терапевт оказываются связанными друг с другом тесными, интимными взаимоотношениями, как в историях, приведенных в этой книге, по‐прежнему относятся с глубоким подозрением.

Почему мы связываем себя по рукам и ногам, избегая этих самых человечных и привычных отношений? Потому что это слишком сложно? Слишком опасно? Потому что требует слишком большой эмоциональной устойчивости со стороны психотерапевта? Мне эти возражения кажутся слабыми. Вместо этого мы должны быть достаточно смелыми, чтобы стать акробатами сердца[28], готовыми к тесному взаимодействию и глубокому взаимообмену с нашими пациентами. По моему опыту, некоторые специалисты поступают именно так – мы позволяем пациентам быть для нас значимыми и обмениваемся с ними своим опытом, – но зачастую делаем это осторожно, чувствуя, словно нарушаем некое табу, а не применяем мощный терапевтический подход.

* * *

Каково это – иметь отца-психиатра? Меня спрашивали об этом бесчисленное количество раз. У интересующихся были на это самые разные причины и основания: кто‐то скептически относился к психотерапии (как будто меня воспитывал мошенник), кто‐то беспокоился, что я все детство находился под психиатрическим микроскопом (и это в результате на меня повлияло), а кто‐то, возможно, полагал, что меня обучили тайным методам психологической манипуляции (и считали меня подозрительной личностью). Обычно я отвечал, что не могу дать исчерпывающий ответ, поскольку у меня никогда не было другого отца‐не психиатра, с которым можно было бы сравнить. Это просто тот мир, который я знаю. И все же в нем были свои трудности. Когда я был подростком, крупная газета поместила большую фотографию моего отца под жирным заголовком «Арбитр реальности». Представьте, каково это, когда данная официальная декларация довлеет над вами, особенно если вы – самоуверенный подросток, абсолютно убежденный, что знает больше, чем все остальные, и что ваши старомодные родители безнадежно отстали от жизни.

Как мой отец уже ранее упоминал, я действительно на протяжении десятилетий избегал области психологии, во многом потому, что не хотел, чтобы моя профессиональная жизнь превратилась в борьбу за свет под его очень длинной тенью. Вместо этого меня привлек театр, и я основал foolsFURY, яркий и дерзкий экспериментальный перформанс‐ансамбль, базирующийся в Сан-Франциско. В течение двадцати лет мы создавали прекрасное и эпатажное искусство, проводили мастер‐классы для молодых и пожилых людей, организовывали фестивали в поддержку других творческих коллективов, гастролировали и в целом пошатнули представление о том, каким может быть театр в XXI веке. Это был замечательный опыт. Когда я стал старше, выяснилось, что все это несовместимо с ролью отца троих маленьких детей. Тем не менее потребовалось буквально закрытие всех мировых сценических площадок (спасибо, ковид), чтобы я всерьез задумался о смене карьеры. Потом, когда у меня появилось время поразмыслить, я понял, что самой важной частью театра было ощущение того, что благодаря всем этим напряженным репетициям, долгим рабочим часам, случайным выступлениям и глубоким личным поискам мы росли как люди и помогали другим делать то же самое. Вот что действительно имело значение. В этом свете то, что мой отец – психиатр, означает, что глубоко внутри меня живет стремление помогать другим становиться богаче, полноценнее, человечнее. Лучшие известные мне для этого инструменты – театр и психотерапия.

Я пишу все это, не для того чтобы рассказать историю собственной жизни, а в попытке поделиться со