Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

ведь и этому тоже когда‐нибудь придет конец? Что ж, я отец четверых детей, дедушка восьмерых внуков, а теперь еще и прадедушка, причем дважды. И, как уже упоминал, не проходит и дня без электронных писем от благодарных читателей, в которых они рассказывают, как важна для них моя работа. Жаль, что я не могу найти в этом абсолютное утешение. Это стало частой темой на сеансах моей личной еженедельной терапии, и я очень сочувствую своему психотерапевту, который изо всех сил пытается меня утешить. Так что да, я являюсь многим для большого числа людей. Но мое собственное восприятие каждого дня значительно сузилось.

—

Моя беседа с Джонатаном породила во мне глубокие размышления. Когда наш сеанс завершился, я достал свои рукописные заметки с ключевыми моментами беседы и приготовился, как всегда, продиктовать краткое резюме. Но меня отвлекли три телефонных звонка, каждый из которых, как мне казалось, требовал моего незамедлительного внимания. Двадцать минут спустя я вернулся к сеансу с Джонатаном. Взглянул на свои записи, ожидая, что это освежит мою память, как всегда и бывало. Но не в этот раз. Я не мог вспомнить ничего из моего сеанса с Джонатаном. Ни единой детали из нашей часовой беседы, которая состоялась только что. Я знал, что мы разговаривали. Помнил, как готовился к сеансу и шел по дорожке от дома, даже побрызгал водой на деревья бонсай у входа в мой офис. А потом – ничего. Ни единой картинки или образа до того момента, как после сеанса раздались телефонные звонки, на которые я ответил. Судя по моим записям, у нас состоялся обстоятельный и важный разговор. Но я был не в состоянии ничего из этого вспомнить.

Я оцепенел от изумления и тревоги из‐за того, что в голове у меня было пусто. Я снова заглянул в свои записи… Бесполезно. Мой почерк был еще более безобразным, чем обычно, и, как бы я ни вглядывался, нацарапанные слова оставались для меня полной загадкой. Что мы обсуждали во время нашей интенсивной часовой консультации? Я был абсолютно уверен, что у нас получилась интересная дискуссия. Более того, мне удалось разобрать фразу «весьма поучительная история», которая означала, что это было в некотором роде увлекательно, а потому мне было тем более важно вспомнить этот час.

Но я ничего не мог вспомнить. Такого со мной раньше никогда не случалось. Моей первой мыслью было списать это на усилившуюся забывчивость, но до сих пор ухудшение памяти проявлялось у меня не так. Я забывал такие детали, как имена и лица многих людей, встречи с друзьями и пациентами, а также тысячи историй из моей жизни и те, которыми другие делились со мной. Но у меня никогда не было такого, чтобы недавний отрезок времени просто исчез. В течение следующего получаса, когда я копался в своем сознании, меня захлестнул вихрь эмоций: тревога, раздражение, страх за свое будущее. Меня поразила своя, казалось, полная амнезия. Куда исчезла вся эта информация, весь только что пережитый опыт? Ощущение было сюрреалистичным, словно в моем мозгу, или с моим мозгом, разыгрывался какой‐то научно‐фантастический роман и я был одновременно наблюдателем и субъектом. Как это странно – тревожно, но в то же время в некотором роде притягательно.

Только позже, оглядываясь назад на те тридцать минут, я смог разобраться в этих необъяснимых ощущениях и в том, что, возможно, произошло. Представил это как фрейм[27], где одна часть меня решила стереть воспоминания о сеансе, чтобы защититься. Ситуация, в которой оказался Джонатан, явилась зеркальным отражением моего собственного дискомфорта. Его мысли о том, нужно ли ему увольняться с работы, о своей личности, стыд, который он испытывал, признавая свою немощь, – все это было близко моему сердцу. Слишком близко. Таким образом, размышлял и я, забывая об этом. Мне удавалось эффективно ограждаться от взаимодействия с угрожающими подробностями нашей консультации. Или, если точнее, одна часть моего сознания скрыла нечто от остальной части меня. Да, да, мне показалось, что так было бы лучше обозначить это. Но как только я сформулировал фрейм в таких терминах, в мозгу возник назойливый вопрос: «А чье это сознание?» От этой мысли у меня даже закружилась голова, и я почувствовал, как внутренний голос тихо шепчет: «Держись подальше от этого вопроса!» Но я не мог оставаться в стороне и попытался просто посидеть с мыслью, что часть меня защищает меня от самого себя. Я представил, как одна часть меня говорит другой: «Это для твоего же блага».

Какой странный у нас разум. Или, может, лучше сказать, какой умный? Разум, который каким‐то образом разделился, так что одна часть предпочла забыть то, что знала другая. Фантастика! На самом краю сознания шла битва. Но какая именно часть разума была сознательной? Возможно, сначала одна часть, а затем другая. Я продолжал изучать этот феномен, но получился ненадежный и переменчивый процесс. Одна часть вдруг озаряется сознанием на мгновение или два, а затем ее тут же затуманивает другая часть, которая считает своей задачей не дать первой закрепиться в своей ясности. При этом учтите, что единственным инструментом, с помощью которого можно все это исследовать, был тот самый разум, который я и пытался исследовать. Как я мог доверять тому, что наблюдал? Даже сейчас кружится голова, когда пытаюсь объяснить это самому себе. Когда я пишу эти предложения, другая часть моего сознания кричит, что это слишком сложно. Оно того не стоит. Подумай о чем‐нибудь другом! Напиши о чем‐нибудь другом!

Я отступил на шаг, а затем попытался подкрасться незаметно, ища более мягкий, не столь прямолинейный подход. О чем я думал или что делал перед пропущенным сеансом? Может быть, есть какие‐то намеки в воспоминаниях о завтраке, прогулке по тропинке, поливе бонсая? Неврологи сказали бы, что мои воспоминания о сеансе были не утрачены, а скрыты. Но кем? От кого? Чувствуя себя тонущим, я обратился за помощью и позвонил своему близкому другу Дэвиду Шпигелю, ученому‐психиатру и нейробиологу, в надежде, что он сможет пролить свет на все происходящее и сказать, возможно ли вообще, чтобы сознание могло разделиться в себе подобным образом.

«Разумеется, Ирв, – сказал Дэвид. – Наш мозг сложен. В его деятельность вовлечены разные отделы. Вспомни нейроанатомию. И прежде всего подумай о лимбической системе, которая управляет эмоциями и памятью. Она может скрывать информацию, но захлестнуть вас чувствами. И также может препятствовать формированию воспоминаний и влиять на внимание. В терминах Фрейда, которые могут служить довольно хорошей аналогией, это и есть Ид.

А затем вспомни об Эго – задней поясной коре и медиальной префронтальной, которые являются