Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

И, наконец, подумай о префронтальной коре, которая выполняет задачи, строит планы, думает, пишет, понимает, заботится о других. Вспомни о Суперэго. Французские аналитики называют это Surmoi, то есть той частью, которая есть „сверх-Я“, или „высшее Я“. Так что даже в терминологии мы находим деление на части: „Я“ и часть тебя, которая есть „высшее Я“».

Объяснение Дэвида помогло – как вследствие полученной конкретной информации, так и благодаря тому, что у меня был кто‐то знакомый и надежный, с которым можно все это обсудить. Было приятно осознавать, что мозг на самом деле обладает потенциалом фокусировать внимание на разных областях и удерживать несколько намерений одновременно. И все же осознание того, что неврологическое объяснение феномену существует, не принесло мне полного удовлетворения. Итак, все началось с того, что я стер воспоминания о шестидесятиминутной консультации, которую только что провел. Кто был этот я, скрывающий что‐то от меня? Были ли внутри меня две сущности? Нет, очевидно, их было больше двух. Есть и третье я – то, которое написало это предложение и на которое повлияло существование двух других.

Только позже, в течение следующих нескольких часов, все подробности моей встречи с Джонатаном постепенно всплыли в моем сознании. Словно у меня в голове сидел заботливый, бдительно следящий родитель, который, когда я собрался продиктовать краткое резюме консультации с Джонатаном, решил, что кое‐что из этого материала будет для меня слишком болезненным, и по крупицам выдавал то, что было позволено помнить. Затем эта опекающая родительская часть моего сознания вступила в ожесточенную борьбу со взрослой частью, которая была нацелена на то, чтобы позаботиться о моем пациенте Джонатане, сосредоточиться на его истории и обязательно прислать ему рекомендации. Я чувствовал мощную борьбу, происходящую внутри. Должен ли я позаботиться о себе, забыв, или позаботиться о другом, вспомнив?

И теперь должен ли я послушаться себя, который не хочет больше думать о своей разрушающейся памяти? Или нужно пойти вслед за собой, который хочет написать о личном опыте, чтобы эта незнакомая территория перестала быть столь пугающей для других, когда придет их время добраться до нее? К кому из множества других я, фрагментированных, рассредоточенных в мозгу и теле, мне нужно прислушаться?

И вот на сцене появляется другое я, могущественное и милосердное. Это я, которое хочет защитить тебя, читатель, от опасности утонуть в хаосе, в котором оказался я, писатель. Мне трудно держать его в узде, потому что меня не покидает жажда делиться всем с тобой. Мои дни проходят в раздумьях, какие же мысли тебе предложить. Своим писательством я во многом придаю смысл своей жизни, который хоть и не решает проблему моего изолированного бытия, но, как мне кажется, часто облегчает его. Однако сейчас я знаю, что должен спасти тебя от охватившего меня смятения. И потому пишу это последнее и полное нежности слово:

КОНЕЦ

Послесловие

Мой отец перестал принимать пациентов вскоре после сеанса с Джонатаном. Так что это действительно конец его работы с пациентами. Но это не конец писательской деятельности. Сейчас он работает над книгой, которая, по его убеждению, станет последним творением. Учитывая переживаемые им проблемы с памятью, а также трудности с поддержанием концентрации внимания в течение нескольких часов подряд, это, скорее всего, правда. Но если вы зайдете ко мне в закулисье, то наверняка заметите, как друзья и члены семьи за его спиной закатывают глаза, потому что мой отец твердо заявлял, что «все, это последнее», по крайней мере, на протяжении уже пятнадцати лет, и все же идеи и книги продолжали появляться на свет.

Многие истории в книге «Час сердца» посвящены тому, насколько эффективной может быть терапия, если она сосредоточена на отношениях между психотерапевтом и пациентом, а также тому, как открытость психотерапевта может оказаться решающей при проведении терапии, начиная с подхода «здесь и сейчас» и заканчивая рассказами самого специалиста о фактах из своей жизни. Вновь и вновь подобное общение помогает пациентам понять, что такое душевная близость и осуществить трансформацию в важных для себя областях. И все же, как часто сетует мой отец, эти методы не находят широкого применения в данной области.

Я выхожу на поле боя как раз в тот момент, когда уходит мой отец, и меня тоже поражает эта странная разобщенность. Я часто слышу от студентов, что их знакомство с книгами «Палач любви» или «Дар психотерапевта» явилось причиной, по которой они решили пойти в эту область, или что эти книги позволили им поверить, что они смогут стать психотерапевтами. Благодаря этим и другим книгам мой отец оказал огромное влияние на методы ведения психотерапии. Тем не менее, лишь немногие программы подготовки специалистов делают упор на внедренный им тип межличностной работы «здесь и сейчас». К самораскрытию психотерапевта, особенно к раскрытию им какой‐либо личной информации, относятся с подозрением и в большинстве случаев рекомендуют избегать. Это немало сбивает с толку некоторых студентов, которые начинают свое обучение профессии, воодушевленные возможностью работать с пациентами на глубоко личном уровне, однако их предостерегают от такого рода интимности.

Где пролегает корень этой проблемы? Можно было бы предположить, что, судя по их безусловной эффективности, этим техникам будут обучать повсеместно. Однако я полагаю, существует множество мотивов, которые противостоят идее о том, что психотерапевт может так полно раскрываться перед пациентом на своих сеансах. Не вдаваясь во все подробности, приведу краткий и, безусловно, неполный список некоторых, наиболее очевидных таких мотивов:

• сохраняющийся авторитет фрейдовского подхода «чистого листа»;

• исторически сложившаяся медицинская модель психиатрии, согласно которой психиатр должен позиционироваться и рассматриваться как эксперт;

• страх, что, если психотерапевт будет слишком откровенен, его пациенты будут задавать неудобные или смущающие личные вопросы или иным способом вмешиваться в его личную жизнь;

• страх, что, если психотерапевт позволит себе открыться, он может попасть под давление контрпереноса, который будет искажать его объективное представление о пациенте;

• преобладание краткосрочных «научно обоснованных» методов или лечение «по методичке» с четко расписанными этапами, при которых психотерапевт во многом мыслится как взаимозаменяемая единица;

• убеждение, что любая концентрация внимания на психотерапевте, а не на пациенте есть потакание собственным желаниям специалиста, а не действие в наилучших интересах пациента;

• и, наконец, что касается конкретно моего отца, то у меня возникло ощущение, что он, должно быть, немного волшебник и что эти техники работают у него так, как не работали бы у других («Не верьте! Главное, к чему мы должны стремиться, – это быть открытыми, честными и человечными с нашими пациентами»).

Приведенные выше мотивы отчасти