Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

мы знаем, что Молотов сказал, что может быть разбита фашистская армия, но нужно ещё морально политически разгромить фашизм. Это является заявлением не легкомысленным и не двусмысленным, а совершенно точным, и эта сатира посвящена моральному разгрому фашизма”.

Сурков: “Совершенно ясно, что пьеса направлена против морального наследия фашистов. Совершенно ясно, что пьеса направлена к тому, чтобы это наследие фашизма уничтожить в сознании людей и разоблачить эту заражённость фашизмом определенных слоев европейского мещанства”.

И Евгений Шварц, взяв слово, подхватил мысль о европейском мещанстве, покорном фашизму, и справедливо отметил, что в своё время “от поведения Франции, Норвегии, Румынии зависела судьба многих друзей в Ленинграде”.

Илья Эренбург поделился своей расшифровкой символики пьесы: “Ланцелот в моём представлении – это народ. Я хотел предложить автору сделать так, что Ланцелот какое-то количество лет спал. Теперь он просыпается и не понимает, что происходит. Он возвращается в какое-то место и не узнаёт его… Ланцелот – фантастическая сила народа. Это народ, который поднимается против фашизма”.

А зампредседателя Комитета по делам искусств Александр Солодовников сформулировал главный вывод: “Ланцелот – это демократия, и Дракон – это фашизм. Борьба сил демократии с силами фашизма”.

Однако в итоге многие выступающие почувствовали какое-то стеснение, даже неловкость в том, что в пьесе может мерещиться ещё какой-то смысл.

Николай Погодин пояснил свое сомнение так: “Аллегорическая форма – это мстительная форма. В наше время с его острыми политическими моментами у каждого, в зависимости от его темперамента, способностей и умонастроения, она может будить и вызывать различные ассоциации и толкования… ассоциации, может быть, ненужные”.

Произнеся это, Погодин сам испугался своего намерения разглядеть в пьесе эти “политически ненужные ассоциации”: “Если бы мы сами не были в чём-то зашорены и не видели того, чего, может быть, и нет, то, может быть, я смотрел бы на это как на блестящее, вольное, свободное, замечательное сценическое произведение”.

И Образцов признал, что “ассоциации могут идти двумя разными путями, то есть часть может, как-то преломляясь, попадать туда, куда не надо…”

Тут и Леонов увидел в “Драконе” “какие-то параллели”. И даже осмелился задать риторический вопрос: “Будем мы производить дедраконизацию той территории, на которой мы живём?”

Эренбург же был категоричен и считал, что надо просто отбросить подобные соображения: “В этой пьесе может быть сколько угодно фантастического, сказочного. Но как только она переходит на сатиру, должна быть такая ясность, чтобы было видно, против чего это направлено, без всякой возможности десятков толкований”. Он предостерёг от мысли ставить за границей пьесу, “которая не идёт у нас. Так об этом очень много писали бы…”

Солодовников предложил продолжить “редактирование” пьесы “под углом сказочно-философского осмысления того, что происходит и должно происходить, отказываясь всё же от слишком прямых ассоциаций, от слишком определённых указательных перстов”.

Николай Акимов заверил присутствующих: “Мы можем в довольно быстрый срок довести данный экземпляр пьесы до того, чтобы ни одним лишним словом он не вызывал ненужных ассоциаций и описаний”.

Но это было уже бесполезно.

Возвращение в послеблокадный Ленинград

Шварц с женой вернулись в Ленинград в июне 1945 года. После Сталинабада какое-то время они прожили в Москве. Разбитая снарядом квартира была восстановлена, и там даже остались какие-то вещи и книги. Многое спасла соседка по лестничной клетке.

В Ленинграде Шварц встретился с друзьями. Пришёл к Германам в квартиру на Марсовом поле. У него “из четырёх комнат полупригодных для жилья только две, – писал Шварц. – В окнах фанера, только в одном есть почти полностью стёкла. Мы сидели и вспоминали о том, как в этой же комнате услышали о начале финской кампании, как сидели тут у окон в июне сорок первого и всё думали-гадали, что с нами будет. И вот сидим и говорим о новой войне…”

Тут имеется в виду война с Японией, которая только что началась и вскоре закончится.

В “Телефонной книжке” он вновь возвращается к тем годам. К особому состоянию узнавания умершего города.

“Но я забыл рассказать о среде, о Ленинграде тех дней, 45–47 года. Стену нашей квартиры, пробитую снарядом в феврале 42-го года, заделали, квартиру отремонтировали, и мы поселились на старом месте. Из жильцов напротив уцелело только семейство в четвёртом этаже, где мальчишки вечно свисали из окон, собирались выпасть. Увидев Катюшу у окна, жильцы забегали, принялись звать кого-то из глубин своей квартиры. Узнали. Все окна напротив казались ослепшими: вместо стёкол – фанера… Внизу, как войдёшь, висело на дверце объявление: ‘Гардероб. Раздеваться обязательно’. Но, открыв дверцу, видел ты бочки с цементом, доски и козлы, забрызганные известью. Город начинал, только начинал оживать. Нас преследовало смутное ощущение, что он, подурневший, оглушённый, полуослепший, – ещё и отравлен. Чем? Трупами, что недавно валялись на улицах, на площадках лестниц? Горем? Во всяком случае, приезжие заболевали тут фурункулёзом какой-то особо затяжной формы… Июль. Совсем светло. Мы идём по Чернышевскому переулку, переходим Фонтанку по Чернышеву мосту, потом переулком мимо Апраксина двора. Потом мимо Гостиного выходим на канал Грибоедова. И ни одного человека не встретили мы по пути. Словно шли по мёртвому городу. Светло, как днем, а пустынно, как не бывало в этих местах даже глубокой ночью. И впечатление мертвенности усиливали слепые окна и забитые витрины магазинов. Вся почти труппа Театра Комедии жила в гостинице, в ‘Астории’ или в ‘Октябрьской’, – все так или иначе потеряли свои квартиры. Родной город принимал своих блудных поневоле сынов, как и подобает существу больному, оглушённому – ему было не до нас”.

Он замечает, что у Михайловского замка продолжает лежать на боку растреллиевский памятник Петру. Шварц часто говорил себе в блокадные дни, когда Петр исчез с постамента, будучи зарытым в землю, что он ушёл на фронт.

Многие, вернувшись из эвакуации, не узнавали Ленинград. Для Ахматовой встреча с ним была невероятно драматична. Она ступила в город, похожий на открытую могилу.

Вернувшись из ташкентской эвакуации в чужой, незнакомый Ленинград – город, наполненный тенями, Ахматова видела не прежние полузабытые тени, растаявшие без следа в двадцатые годы. Эти новые были совсем близко, они ушли только недавно – и теперь стояли за каждым углом, появлялись в дверных проёмах, смотрели из окон. Их немое присутствие ощущалось во всём: в тишине разрушенных квартир, в глазах тех, кто уцелел, в самом воздухе.

Выдержать это возвращение означало ежедневно пересекать черту между жизнью и неумирающей памятью, что для многих вернувшихся оказалось тяжелее эвакуации.

Эта мысль полностью подтверждается словами Шварца из дневника: “Больше всего я мечтаю вот о чём: укрепить некоторую душевную свободу, которая появилась после возвращения домой. Но этому мешают угрызения совести –