Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

обстоятельств. И тогда он превратится в соучастника общего зла. Он будет оправдывать людей не от любви к ним, а оттого, что сломлен. И если так, то Шварцу не выполнить предназначения, которое было дано его душе, посланной на землю. Отсюда он приходит к окончательному выводу: “Нет, если я поставлю себя в один ряд с виновными и с обвиняемыми и не буду судить, и не буду свидетельствовать за или против, а вспоминать и, сдерживая трепет и страх, – говорить”.

Шварц подводит черту словами о том, что судить этот мир будет не он, а Бог, который и поставил его в этот мир, чтобы говорить. “Посему не суди́те никак прежде времени, пока не придёт Господь, Который и осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения…” (1 Кор. 4:5)

В его записях мы встречаем ещё два значимых слова – “ужас и трепет”. Они часто звучат в библейских текстах – “страхом и трепетом совершайте своё спасение” (Фил. 2:12); и Ветхом Завете: “и столь ужасно было это видение, что и Моисей сказал: я в страхе и трепете” (Евр. 12:21); “страх и трепет нашёл на меня, и ужас объял меня” (Пс. 54:6).

Это выражение означает не унижение, а беззаветное доверие к Тому, в чьих руках находится человек. “Страх и трепет” называлась знаменитая книга Серена Кьеркегора, её идея и образ “рыцаря веры” очень близки мировоззрению Евгения Шварца. Шварц вряд ли мог читать Кьеркегора, а вот Кьеркегор и Андерсен точно читали друг друга…

Эти два отрывка свидетельствуют о внутреннем переломе, который переживал Шварц зимой 1942/43 года. Из весёлого импровизатора, сочинителя смешных стихов и сценок на свет появляется мудрец и пророк, что проявится в пьесе “Дракон”. Там возникнут три ключевые линии: Дракон и покорённый им город; герой-освободитель Ланцелот и его подвиг; и, наконец, жители города с убитыми душами, которые не нуждаются в освобождении и предают Ланцелота.

Подвиг Ланцелота совершается не только по велению долга, но из любви к людям. Но Шварц – не Ланцелот. Он не сражается с чудовищем, выбирая иную миссию: быть свидетелем, хранителем памяти, голосом, который звучит, когда все остальные голоса умолкают.

Сказочный мир Шварца имеет теневые стороны, но создан по законам света – здесь надежда побеждает отчаяние, а любовь торжествует над смертью. И зрители, соприкоснувшись с этим миром, выходят просветлёнными.

Сталинабад. “‘Дракона’ я напишу даже в аду!”

Актриса Елена Юнгер, жена Акимова, вспоминала, как они наконец прибыли в Сталинабад – тогда так назывался Душанбе. Там размещалась одна из эвакуированных московских киностудий. Их встречали представители кинематографистов во главе с Сергеем Иосифовичем Юткевичем. Театру отвели большой спортивный зал в одной из школ – временное прибежище до расселения по квартирам. Весь коллектив располагался прямо на полу, огораживая каждый свою семью привычными уже узлами и чемоданами. Юная пара, поженившаяся во время долгого пути, умудрилась соорудить себе нечто вроде шалаша – изолированное пространство из простыней и пальто.

Где-то удалось достать кирпичи, складывали во дворе школы маленькие печки – прямо в пыли. Все уже чувствовали себя опытными кочевниками, научившимися преодолевать трудности и не обращать внимания на мелкие неудобства.

Елену Юнгер поразило, сколько пыли было в городе. Бульвары были густо засажены высокими деревьями, чьи ветви сплетались вверху, образуя зелёный купол – защиту от беспощадного солнца. Но сама листва казалась серой, всё: деревья, улицы, стены домов – было покрыто толстым слоем мельчайшей пыли. Высохшие арыки вдоль дорог тоже были заполнены пылью. Если опустить в такую канаву босую ногу, она уходила почти по колено. Это даже доставляло какое-то приятное ощущение, вспоминала актриса, пыль была мягкой, нежной, но смывалась с большим трудом, въедаясь в кожу. Зимой же она превращалась в вязкую грязь, от дождей становившуюся похожей на болотную трясину. Иногда было невозможно вытащить из неё застрявшую галошу или башмак.

В июле 1943 года Шварцы отправились по приглашению Акимова в Сталинабад. Здесь они прожили почти год – до 17 мая 1944 года. Они выехали в ночь на 10 июля, а прибыли в город 24-го, пробыв по пути три дня в Новосибирске и два дня в Ташкенте. Сталинабад произвёл на них сильное впечатление: южный город, обилие зелени, верблюды, ослы, горы и давящая жара. Евгению Львовичу казалось, что солнечные лучи были настолько тяжёлыми, что могли бы опустить чашу весов. Жилось им там, по воспоминаниям, неплохо. Шварц начал писать пьесу о похождениях Ходжи Насреддина (Мушфики), подрабатывал эстрадными номерами, а в какой-то момент даже стал заведующим литературной частью в Театре Комедии. Однако, как вспоминал Акимов, Шварцу фактически пришлось исполнять обязанности директора театра – и это была самая неподходящая должность из всех, что когда-либо выпадали на его долю.

6 сентября 1943 года Николай Акимов, выехавший на время из Сталинабада, в письме к Шварцу ехидно спрашивал, как ему живётся на посту художественного руководителя. Интересовался, не слишком ли тяжело ему в этой роли, и, если всё-таки было не так уж плохо, предлагал уступить Шварцу и своё место.

Шварц часто мыслями возвращался в то время, в тот южный город.

“Когда я вспоминаю о Сталинабаде, то жалею, что мало вгляделся в него. Уж очень жил там, как на станции, где пересадка. При внешней весёлости, уживчивости и укладистости я встревожен, всегда у меня душа болит. Страдаю внутренней гемофилией. То, что для других царапина, меня истощает, отчего я и осторожен, стараясь ладить, уладить. Таков я был и в Сталинабаде. И не рассмотрел я в тумане и тревоге новую страну, не побывал в горах… Это – новый мир, новая жизнь, надо было постараться понять – но как? Хлопотно… Два таджика на коврике под чинарой пьют зелёный чай, степенно разговаривают, умышленно не обращают внимания на городскую суету вокруг. Они носят свой мир с собой. Может быть, и не слишком богатый, но свой упрямый… А верблюды, те и город не считают достойным внимания, ‘проходят из пустыни в пустыню’, как сказала в Ташкенте Ахматова. Впереди ослик, а за ним эти надменные рослые существа. Вот и пойми, что за мир окружал меня с конца июля 1943 года”.

Когда Николай Акимов вернулся, он потребовал от Шварца дописать “Дракона”. Зная склонность Евгения Львовича отвлекаться и лениться, он применял весьма действенный метод: запирал драматурга у себя дома, а затем проверял, что тот успел написать за день.

Первый акт уже был готов, второй – существовал в виде фрагментов. Но всё-таки 21 ноября 1943 года работа была закончена. Драматург прочёл “Дракона” труппе. Пьеса была принята на ура. Николай Акимов отправился в Москву, в Комитет по делам искусств, получать разрешение на постановку спектакля.