Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Плакали грудные дети. Вагон быстро разделился на две враждующие группы: простые, уставшие, измученные люди и так называемые “заслуженные” – в основном пожилые ленинградские актёры, художники. Вместе с ними ехал уже старый и больной скульптор Леонид Шервуд вместе со своей семьёй.

“Споры вызывало всё: кому идти за углём, кому топить чугунную печку, и не могу теперь представить себе, что ещё. Я, как всю жизнь, позорно не лез в давку. Но двоих спутников я возненавидел глубокой ненавистью”.

Это была пара мужчин с каменными лицами, которая всё время отвоевывала лучшее место у печки, стараясь загородить её от всех.

“Волка ноги кормят”, – говорил каменномордый Ваня, называвший себя рабочим.

Так, прямо в дороге, Шварц сталкивался с тем, что позже назовёт “войной всех против всех”. Именно такие хамы, существа с агрессивной установкой на выживание за чужой счёт, были героями его пьес. Они не просто живут по шкурным законам – они навязывают их другим.

В Рыбинске, где поездка временно завершилась, Шварцам удалось снять угол в избе и немного отдохнуть. Затем был Ярославль, и оттуда – через Москву – они приехали в Киров, где жила в эвакуации с бабушкой и матерью его двенадцатилетняя дочь Наташа.

“В Киров приехали мы утром… И пошли по кировским улицам. Деревянные домики, деревянные мостки у ворот. Тротуары. Вот дорога повела вверх. Двухэтажное каменное здание старинной стройки, достаточно тесное, – областное издательство и редакция областной газеты”.

Вошли в длинный двухэтажный дом. Когда Шварц поднялся по лестнице, он услышал голос дочери. Девочка побежала за матерью. Гаянэ вспоминала: “Евгений Львович так сильно изменился после блокады, что дочь, вернувшись, сказала: ‘Мама, там какой-то дяденька говорит, что он мой папа’”.

Такая же сцена повторилась в доме, где разместилась труппа эвакуированного Большого драматического театра.

Завлит театра Леонид Малюгин, увидев Шварца, сказал, что теперь он понимает, что такое блокада. Шварц написал: “Он не понимал, и это была не его вина”.

Позднее они крепко подружатся. Шварц будет уговаривать Малюгина написать пьесу о молодых ленинградцах, возвращающихся с фронта домой. Пьеса получит название “Старые друзья” и с триумфом пройдёт по театрам страны. Но именно блокадники, в том числе Ольга Берггольц, будут возмущены этим произведением, утверждая, что его автор не пережил блокаду, а значит, не имеет права о ней говорить.

Леонид Малюгин стал в ту кировскую зиму одним из близких Шварцу людей. Их разлучит его переезд в Москву. Но они до конца будут связаны перепиской.

Малюгин вспоминал:

Он поселился в общежитии и на следующее утро отправился на базар. После ленинградской голодовки, микроскопических порций он ахнул, увидев свиные туши, вёдра с маслом и мёдом, глыбы замороженного молока. Денег у него не было, да торговцы брали их неохотно, интересуясь вещами. Шварц в первый же день, видимо, думая, что это благоденствие не сегодня-завтра кончится, променял все свои костюмы на свинину, мёд и масло – он делал это тем более легко, что они висели на его тощей фигуре, как на вешалке [108].

Этой же ночью все его сказочные запасы, оставленные на кухне, исчезли. Украли их, скорее всего, такие же голодные. Но Шварц не ожесточился.

“Он успокоил жену, которая перенесла эту кражу как бедствие, и сел писать пьесу” [109].

Этой пьесой стала “Одна ночь” – глубокое и трагическое размышление о человеке в условиях войны.

В дневнике 1942 года он записал: “Всякая попытка сказать даже энергично и страшно о войне – ложь. Нельзя говорить о трупах и жертвах так, чтобы они были фоном. А иначе сказать невозможно. Каким образом о каждом погибшем (когда их тысячи) говорить подробно, отдельно, так, как он этого заслуживает? Гибнут не просто тысячи, а тысячи отдельных людей! В отчётах, в литературе… в сводках – это обезличенные тысячи. И главный ужас, значит, снят. И кажется, что ничего такого страшного нет. Их много – вот в чём ужас. Я непонятно говорю? Но сложились эти цифры из недавно живых – ведь это ещё ужаснее. Верно? – Не знаю. Не только в литературе, но и на фронте трупы кажутся фоном” [110].

“Одна ночь”

Работу над пьесой “Одна ночь” Шварц начал 1 января 1942 года. Его мучили мысли о тех, кого он оставил в умирающем городе. Её сюжет был таким.

В домоуправление № 263 приходит пожилая женщина. Её появление вызывает сначала подозрение, а потом тревогу: она пробирается в Ленинград через линию фронта, рискуя жизнью, только ради одной цели. Муж её и старшие сыновья на фронте, дочь Даша уехала работать в Ленинград, и лишь младший сын Серёжа остался с ней в полуразрушенном доме. Её сын Серёжа – упрямый подросток с трудным характером, решает попасть на фронт. Он похитил документы и под чужим именем поступил в военное училище. Серёжа убеждён, что должен быть там же, где его братья, – на фронте. В ближайшие дни его ждёт отправка. Мать понимает, что хрупкий, неокрепший подросток погибнет в первых же боях. Но остановить его было невозможно. Серёжа доверял лишь своей сестре Даше, которая когда-то сумела найти с ним общий язык. И потому мать решается на отчаянный шаг – пробирается сквозь линию фронта в Ленинград, чтобы разыскать Дашу и вместе с ней удержать сына от рокового шага. На то, чтобы что-то изменить, у неё есть только одна ночь.

Шварц описывал их собственный ЖАКТ, в нём и расположился штаб МПВО, он находился в полуподвальной большой комнате с высоким потолком.

“Мне хотелось, чтобы получилось нечто вроде памятника тем, о которых не вспомнят. И я сделал их не такими, как они были, привёл в более высокий смысловой ряд. От этого всё стало проще и понятней. Вся непередаваемая бессмыслица и оскорбительная будничность ленинградской блокады исчезли, но я не мог написать иначе и до сих пор считаю ‘Одну ночь’ своей лучшей пьесой: что хотел сказать, то сказал”.

Попытка поставить реалистическую пьесу о войне не удалась. Большой драматический театр, находившийся тогда в эвакуации в Кирове, начал репетиции, но Комитет по делам искусств пьесу запретил. Формулировка была предельно прямолинейна:

“У вас восхваляется терпение! А у нас – героический народ. И в ЖАКТе главное – героизм, а не терпение”. “Блокада Ленинграда должна быть воплощена в жанре монументальной эпопеи, а в пьесе ‘Одна ночь’ отсутствует героическое начало” [111].

В дневниковых записях 1957 года Шварц пытался осмыслить этот опыт. Писать из эвакуации о Ленинграде