Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

О, верно, верно! Единственно правильная агитация была бы – “Братайтесь! Долой Гитлера, Сталина, Черчилля, долой правительства, мы не будем больше воевать, не надо ни Германии, ни России, трудящиеся расселятся, устроятся, не надо ни родин, ни правительств – сами, сами будем жить”… О, какое бессилие и ужас. Ничего, ничего не могу. Надо было бы самой покончить с собой – это самое честное. Я уже столько налгала, столько наошибалась, что этого ничем не искупить и не исправить. А хотела-то только лучшего. Но закричать “братайтесь” – невозможно. Значит, что же? Надо отбиться от немцев. Надо уничтожить фашизм, надо, чтоб кончилась война, и потом у себя всё изменить. Как? [101]

В конце сентября Ахматову на правительственном самолете всё-таки отправляют в Москву.

Берггольц колебалась, но в последний момент отказалась. Её сопровождала детская писательница Наталья Никитич-Никитюк, которая в своём письме к Фадееву писала:

30 сентября 1941 года Ахматова и я из Ленинграда прилетели в Москву. Остановились мы у С. Я. Маршака… [102]

А оставшаяся в блокадном Ленинграде Ольга Берггольц отпраздновала со Шварцем его день рождения.

“21 октября, узнав, что это день моего рождения, Ольга или Юра, – не помню, кто из них, – подарили мне кусок хлеба грамм в сто, – писал Шварц о тех незабываемых днях, – и я не шутя растрогался и обрадовался. Мне выдали ночной пропуск, чтобы я ходил беспрепятственно на ночные передачи”.

“Если бомба – так вместе”

“Я всё прыгаю во времени, но лето 41-го до 8 сентября спуталось у меня в один клубок. Вот шагаю я по Литейному и вижу, как в небе над крышами домов летают чёрные листики сгоревшей бумаги. Жгут архивы. Ночью у комендантского управления вдруг выстраиваются гуськом грузовики. Неведомо откуда появляется слух, вскоре подтверждающийся, – эвакуируют офицерские семьи. Это, следовательно, ещё до взятия Мги. Воздушные тревоги каждый день и всегда безрезультатные – летают разведчики”.

Шварц с сентября уже дежурил под обстрелами и постоянными налётами немецкой авиации на крыше своего дома на канале Грибоедова. Спустя годы он старался восстановить хронику тех дней.

Именно 8 сентября, в первый же налёт на Ленинград, сгорели Бадаевские склады, что привело к страшным последствиям – резкому снижению продовольственных запасов, норм выдачи хлеба и началу голода.

“И где-то неожиданно близко поднялся сноп, – это непривычное сравнение, именно сноп очень крупных искр. И ещё свист. И ещё взрыв. Я был уверен, что будут немцы бомбить заводы и железные дороги, и не понял ни свиста, ни снопов, таких объёмных и полных, ни взрывов, совсем близких. А больше всего сбили меня с толку ракеты. Множество ракет, ставших над городом”.

Юные связисты, которые дежурили вместе с ним, тут же убежали. А Шварц писал, что он не успел испугаться, потому что был потрясён разворачивавшимся перед ним светопреставлением.

Драматург Александр Штейн запомнил Шварца и его жену в ватниках, в асбестовых рукавицах, с щипцами и баграми наготове. Они дежурили на чердаке, где стояли чаны с водой, – кидали туда зажигательные бомбы. Их можно было видеть там каждый вечер: в сентябре немцы бомбили Ленинград педантично, не пропуская ни одного дня.

Шварц видел бесчеловечное и безумное лицо войны. Вот возле дома лежат трупы, перед сводами ворот. Некоторые отшвырнуло аж до Конюшенной площади. Смерть перестала быть чем-то страшным. Она была теперь везде.

Он вспоминал, что бомбёжки повторялись теперь каждый вечер, в одно и то же время – примерно в восемь часов. Катя шла к воротам, а он поднимался на чердак. В нос ударял запах копоти и пыли, возникало ощущение полной бессмысленности происходящего. Разве только зажигательные бомбы попадут в дом – тогда будет работа. Над городом выли немецкие самолёты, зенитки били всё реже, и он задавался вопросом: почему? Чтобы не обнаружить себя, – отвечал он сам себе.

Разговоры в те дни напоминали ему 37-й год: как тогда пытались угадать, за что арестовали того или иного, так теперь гадали, почему враг с таким упорством бомбит Моховую улицу, где нет ни одного военного объекта. Ему казалось, что самые безопасные места в городе – как раз военные объекты: ленинградские мосты не пострадали, как бы ни старались их разбомбить. Он думал, что бомбы, падавшие на Моховую, предназначались для Литейного моста и здания НКВД. Завывающий немецкий самолёт над городом так противоречил всему его жизненному опыту, всему человеческому, что казался не столько страшным, сколько идиотским. Город ожесточался – и только. И каждый думал, что очередная бомба в него не попадёт, страха не было. Каждый верил, что бомба минует именно его дом. Удивительно было и то, что в одну из тревог пожарное звено, состоявшее из домработниц, вдруг затеяло танцы.

Но всё это было возможно в ранние месяцы блокады. С наступлением второй половины октября у людей уже кончались силы.

В ноябре Ленинград совсем не похож на тот, каким был ещё месяц назад. По воспоминаниям современников, на улицах после бомбёжек – следы осколков от снарядов, множество домов стоят с разрушенными фасадами.

“Клодтовы кони сняты. Юсуповский дворец повреждён. На Музее этнографии снизу доверху – огромная трещина. Шпили Адмиралтейства и Петропавловского собора – в тёмных футлярах, а купол Исаакия закрашен нейтральной краской маскировки. В скверах закопаны зенитные пушки”, – писал сотрудник Эрмитажа, участник обороны города Николай Никулин [103].

Холодно и промозгло как на улицах, так и в помещениях. К голоду добавляется холод. Шварцу из 1950-х годов казалось, что в ноябре сорок первого года город ещё стоял. “По слухам, умирало 20 000 в день. Но мёртвых ещё не бросали где придётся. Но уже установилось во всём существе города нечто такое, что понять мог только переживший”.

Театры перестали играть, и их присутствие в городе казалось бессмысленным. Акимов, с которым они всё чаще встречались, начал разговор о том, что нужно эвакуироваться, и предложил ему присоединиться к театру. Шварцу, действительно, хотелось уехать. Он признавался себе, что не боялся смерти – не потому, что был храбр, а потому, что не верил, будто может умереть. Он перестал понимать, что должен тут делать. Работы на радио почти не было. Его терзала бессмысленность существования в умирающем городе. Друзья, возвращавшиеся с фронта, рассказывали, что на переднем крае ясны обязанности каждого, а здесь, в блокаде? Только терпеть? Даже бомбёжки, казалось, затихли. Подниматься на чердак больше не нужно. Последний сильный налёт произошёл в