Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

оборке и упадёт. Но, поднимая кверху свой тонкий и острый носик, играя лицом, испитым до той степени, что бывает только у балерин и туберкулёзных больных, Анисимова благополучно упорхнула с бесконечно широкой эстрады…”

А вот примечательная запись Шварца, которую он делает 17 февраля 1957 года: “Начинается осень 40-го года. Я читаю Акимову I-й акт ‘Дракона’ ”.

Именно после посещения Кремля, осенью 1940 года, Шварц начинает своего “Дракона”.

Шварц пишет о реакции Акимова. “Он принимает его холодновато – мы ещё в ссоре. Точнее, он ещё не пережил московского недовольства от неуспеха первого представления, от спора с директором из-за билета, оттого, что жаловался я на Гарина, выпущенного неготовым… Тогда я звоню Козинцеву – он в это время с успехом работал и в театре – и приезжаю к нему. День ещё тёплый – балкон открыт…

Козинцев, печально-доброжелательный, стройный, как и в нынешнее время, но необыкновенно моложавый, совсем юноша. Ему пьеса очень понравилась, отчего я повеселел. Пришла Магарилл, красивая, очень отделанная, совсем как произведение искусства. И весь их дом показался мне ещё более привлекательным… Я всё начинал и не мог продолжить второе действие ‘Дракона’”.

Тут важно отметить – во всех источниках всегда указывалось, что пьеса Шварца написана в 1943 году в Сталинабаде. Но Шварц пишет первый акт после той памятной встречи в Кремле, он читает его сначала Акимову, а потом Козинцеву…

А дальше ещё более неожиданная история: видимо, в начале 1941 года Шварц идёт с предложением о пьесе “Дракон” в Комитет искусств (прообраз будущего Министерства культуры) непосредственно к Михаилу Храпченко.

“Мы вместе с Любашевским в просторном министерском кабинете Храпченко. Комитет по делам искусств где-то высоко, во втором или третьем этаже. Адреса не вспомнить.

Во всяком случае, он не там, где во время войны. Не на Дмитровке. Во всяком случае, я так вижу сегодня. Может быть, на площади Ногина. Запорожская башка Храпченки. Улыбаясь и не глядя на меня, он заявляет: ‘Дракон’, во всяком случае сейчас, пойти не может. А по поводу пьесы Любашевского говорит подробнее. О ‘Драконе’ он говорит как бы в пространство. Ему самому странно, что приходится возражать против пьесы антифашистской. Даже смешно”.

Откуда у Шварца вообще берется уверенность, что пьесу разрешат? Во-первых, его вдохновляет успех “Тени”, а во-вторых, он ведь пишет антифашистскую пьесу и уверен, что именно так её и прочтут. Этот сюжет не прокомментирован ни в книге Евгения Биневича, ни в других источниках.

Между тем факт настолько удивительный, что можно было бы подумать, что в воспоминаниях путаница и этот разговор мог произойти во время войны. Но это не так. Об этой встрече вспоминает Леонид Любашевский, товарищ Шварца из ТЮЗа, во время войны он был в Новосибирской области и не мог оказаться в Москве вместе с Шварцем в Комитете искусств.

Леонид Любашевский – актер Театра юного зрителя, игравший в пьесах Шварца под литературным псевдонимом Д. Дэль, сам написал немало пьес и киносценариев. Любопытно ещё и то, что Любашевский благодаря удивительному сходству не только сыграл Якова Свердлова в фильме С. Юткевича “Яков Свердлов”, но и на несколько десятилетий стал исполнителем его роли в многочисленных фильмах о революции. При этом он был человеком косноязычным, не умеющим говорить с начальством. Поэтому говорить о своей пьесе с Храпченко он попросил Шварца.

В этих воспоминаниях много странного. Любашевский помнит только, что разговор шёл о его пьесе, а о “Драконе” не упоминает. Но с памятью такое бывает.

Во всех случаях, есть все основания утверждать, что работа над пьесой “Дракон” была начата ещё до войны. И случилось это после того самого банкета в Москве.

На страницах дневника Шварц записывает одно из страшных предчувствий будущих несчастий, явившееся к нему во сне в тот приезд в столицу.

“Живём мы в гостинице ‘Москва’, обедаем в ‘Национале’. Нервы напряжены. Я много пью. Живем мы в одном номере с Любашевским. Однажды, после обеда, оба мы уснули. И вдруг я вижу, что один угол комнаты нашей переполнен чудовищами, голыми дьяволами, мужского и женского пола, вполне человекоподобными.

Я вскакиваю. Самый маленький из дьяволов, старик, отделяется от толпы, бросается ко мне и беззубыми деснами кусает за колено – по своему росту. Я отбрасываю его. Тогда он присасывается к грудям дьяволицы, висящим чуть не до полу. Насосавшись, подрастает, бежит ко мне. Я усилием воли просыпаюсь, но вижу, что угол комнаты переполнен всё теми же голыми чудовищами.

Всё повторяется. Старик снова кусает мое колено. Я просыпаюсь в третий раз. И чудовища по-прежнему тут. На этот раз старик, отброшенный в угол, насосавшись, вырастает в человека обычного роста. Он шатается, как пьяный, двигаясь ко мне. В руках его нож, и, чтобы не упасть, он вонзает его в дьявола, стоящего на пути ко мне, держится за рукоятку. Это уж слишком страшно.

Я вскакиваю так, что бужу Любашевского, слышу его сонный голос: ‘Ты что кричишь?’ – и вижу обычный номер гостиницы ‘Москва’, освещённый и расположенный иначе, чем в моём страшном сне. Но мысль, которую я сам не считал соответствующей действительности, а чем-то вроде игры или мелочи, осталась навсегда – тут, в центре, набито дьяволами. Даже я, человек трезвый и холодный, вдруг увидел их. И вот я вернулся домой, и началась жизнь, полная забот, радости, ответственности и горестей”.

Лето 1941 года

Чем ближе была война, тем плотнее становилось время – напряжённое, тревожное, словно сгущённый воздух перед бурей.

Заболел отец, Лев Борисович Шварц. Болезнь подкрадывалась медленно, но неумолимо. Шварц видел это, всё понимал. Родители теперь жили недалеко, и он навещал их почти ежедневно.

Мать целыми днями лежала в темноте – её мучили головокружения, она редко вставала с кровати. Отец, укутавшись в одеяло, сидел на стуле и напряжённо следил за биением собственного пульса.

Драма была не только в их болезнях. Между близкими людьми стояли невидимые перегородки давних обид – между отцом и матерью, между Шварцем и отцом. Всё вдруг обнажилось, стало прозрачным и болезненным. Шварц писал, что в нём будто опустились заслонки, за которыми он пытался скрыться от душевной боли. Но не получалось. Когда отец умер, он испытал невыносимое чувство вины – то самое, что почти всегда возникает по отношению к ушедшему близкому человеку.

“С необыкновенной простотой, приложив ладонь к кубанке, как бы отдавая на прощание честь, ушёл отец из дому и не вернулся.

На другой день после его смерти прочёл я в газете, что какая-то крупная птица грудью ударилась ночью о какой-то маяк или сигнальный большой фонарь аэродрома в Москве. И я подумал, что это