Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Шварца по сказкам Андерсена. Замечательно поставлено, хорошо играют актёры. Молодец Акимов. Какие у него декорации! Самое замечательное – первое действие, второе – хуже (в нём есть сценки с курортниками, которые напоминают что-то ультрасовременное, но совсем не на своём месте), третий акт – тоже очень хороший. Вообще спектакль незабываемый [96].

Но Шварц, всегда чуткий к критике, ощущал холодность со стороны Акимова: “‘Тень’ после успеха первых дней шла неровно. И Акимов, с той же простотой и прямотой, с какой передал мне отзыв Соллертинского, сказал после спектакля, прошедшего вяло: ‘Я люблю пьесы, имеющие успех и у зрителей премьерных, и у массовых’”.

“И неприятнее всего, – замечал Шварц, – я не нашёл что ответить ему, словно бы принял его упрёк. Так называемая творческая близость моя с Театром Комедии, или, что почти то же, с Акимовым, была не так уж проста и, в сущности пока, сводилась к тому, что другие театры меня совсем не принимали, Акимов же иной раз – упрямо, иной раз – переменчиво дрался за мои пьесы”.

Встреча с Драконом

С 9 по 26 мая 1940 года в Москве проходила Декада искусств Ленинграда. Это было масштабное действо, направленное на демонстрацию достижений культуры. Два театра включили в московский репертуар спектакли по пьесам Шварца: “Тень” (Театр Комедии) и “Снежная королева” (Новый ТЮЗ).

Эта декада была очевидным подарком интеллигенции после нескольких лет сплошной катастрофы. Зрителей развлекали новинками театрального и оперного искусства.

В Москву приехал Академический театр им. Пушкина, Малый оперный театр, Театр музыкальной комедии. В Большом театре были показаны спектакли Ленинградского государственного академического театра оперы и балета им. Кирова, в том числе опера “Иван Сусанин” и балет “Лебединое озеро”. Проходили художественные выставки, где демонстрировались произведения ленинградских художников и скульпторов. В газетах обсуждались соискатели новой Сталинской премии. Появление такой премии создавало определённую иллюзию связи власти и художников. Однако в это же время был изъят из продажи сборник стихов Анны Ахматовой “Из шести книг”, удалена из репертуара театров пьеса Леонида Леонова “Метель”.

В Москве пьесу “Тень” неожиданно ждал огромный успех. В рецензии Н. Кальма “Мастерство” о Шварце и спектакле Акимова говорилось:

Театр Комедии показал в Москве “Тень” – талантливую пьесу Е. Шварца… она очень прельщает блеском своего остроумия и проскальзывающей то там, то здесь глубокой философской мыслью, облечённой в изящную форму сказочной шутки (Ленинградская правда. 1940. 26 мая).

Но ревнивые коллеги писали в дневниках совсем другое.

Алексей Файко:

26 мая. Москва. …Вчера на спектакле “Тень” Евг. Шварца Л[е]н[ин]– град[ского] [театра] Комедии, постановка Акимова. Не без остроумия, с культурной, с моральной идеей, но очень головная вещь, выхолощенная. В Андерсене убито главное – поэзия. Делали спектакль лукавые интеллигенты с претензией на “finesse” [97].

С одной стороны, Шварц слышит от Акимова пересказ язвительной реплики Ивана Соллертинского “Ибсен для бедных”, с другой – до него наверняка доходят суждения коллег о “лукавых интеллигентах с претензией на изящество”.

Что же так задело в пьесе Шварца его интеллигентных современников?

Возможно, их смущала та внутренняя свобода, с которой он решился на подобный сюжет.

А может быть, дело в том, что они слишком ясно уловили в пьесе потаённый, но настойчивый подтекст, который не только тревожил, но и вызывал внутреннее сопротивление.

Шварц говорил не только о власти, унижающей всех и каждого, но о них самих: о писателях и критиках, обозревателях, журналистах, певцах, учёных, врачах – о тех, кто так или иначе существовал рядом с этой властью, разделяя ответственность за происходящее.

И, конечно, он говорил о собственном прекраснодушии и о собственной слепоте.

Именно в “Тени” Шварц вывел на сцену весь штат интеллектуальной обслуги режима – и сделал это не с позиции идеологии, а опираясь лишь на наблюдение за человеческой природой. Его сатира рождалась не из политического подтекста, а из понимания вечных человеческих качеств: трусости, лживости, коварства, лицемерия, приспособленчества. Это была смешная и одновременно грустная констатация людского убожества. Она не могла понравиться собратьям-драматургам и писателям, все эти годы балансирующим вместе со Шварцем над пропастью.

Через два дня после того, как Шварц вернулся домой с бурных показов Ленинградской декады искусств, ему позвонили из Москвы. Надо было срочно возвращаться. Его пригласили на банкет в Кремль. В волнении он снова поехал в столицу. Поселили его в огромный неудобный номер гостиницы на Петровке. Принесли билет-пропуск в Кремль под номером 42. Этот номер означал тот стол, за которым ему было назначено сидеть на банкете.

Шварц писал, что заперся в своей гостиничной комнате от тюзовских актёров, обитавших по соседству. Кому-то из них не принесли пропуск, а кому-то, по слухам, дали два на одно лицо, и они метались, пытаясь понять, с чем это могло быть связано.

“Вечер назначен был в семь. Ещё не было шести, когда все мы собрались в вестибюле гостиницы. Все тюзяне. Я примкнул к ним на этот раз. Через Спасские ворота мы прошли в половине седьмого и очутились будто в другом измерении, другом мире явлений. Тишина, чистота, тишина, порядок, тишина и красноармейцы, стоящие шагах в пятидесяти друг от друга, от Спасских ворот до Кремлевского дворца, безмолвно указывая этим, куда нам следует идти”.

Шварц оказался за столиком с балетными девицами и “нарзанными юношами”. Юноши, которых он так назвал, были прикреплены органами к каждому гостю и не имели право пить ничего, кроме нарзана. Дальше Шварц рассказывает, что “разговаривать было не с кем… и я пил коньяк ‘ОС’. И ел. И молчал. И чувствовал себя неловко, как полотёр, которому дали на кухне поесть, но тем не менее следят в оба, как бы он чего-нибудь не унёс…”

Через некоторое время было разрешено ходить по залу, и Шварц отправился посмотреть на главных лиц, которые устроили это торжество. “…Добредя почти до границы запретной зоны – сел рядом с Акимовым, достаточно близко для того, чтобы разглядеть Сталина. Он казался старше, чем представлялось. Глядел сумрачно. Бесплодное желание понять явление, разглядывая его снаружи, и на этот раз только сбило с толку. Уж очень Сталин походил на пожилого и строгого грузина – и только”. Лишь в 1950-е годы Шварц решится написать о том зловещем, что его поразило больше всего. “Сущность явления сказывалась более ясно в чёрных людях, проверявших колосники Малого театра, в подавальщицах, шагающих в такт под оркестр, в притаившихся нарзанщиках”.

Шварц рисует неожиданные картины банкета: “…Концерт продолжался. Балерина Анисимова, недавно, после самоотверженных и отчаянных хлопот её мужа, Державина, возвращённая из концлагеря, танцевала испанский танец. У неё оторвалась оборка платья, и все со страхом ждали, что, бойко постукивая каблучками, она запутается в