Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

самостоятельно лишь иллюзорно. Она может похитить у Учёного имя, лицо, даже невесту и рукописи. Она может ненавидеть его – как всякий подражатель ненавидит источник. Но обойтись без него – не может. Само её существование зависит от существования Учёного. Погибает Учёный, погибает и его Тень. В сцене казни Тень теряет голову – буквально.

Чтобы воскресить удобную для них Тень, министрам приходится искать выход и воскрешать самого Учёного – с помощью скрытых от народа запасов живой воды.

И тогда в финале, которого у Андерсена не было, но к которому пришёл Шварц, Учёный говорит: “Я потерял голову, но больше со мной этого не случится”.

И в этих иронических словах – звучит христианский подтекст. Преодоление смерти через собственную гибель. И ещё одна мысль. Из добра может выйти зло – оно рождается из благих намерений. Всё это Шварцу подсказывала действительность. Государство, провозгласившее благородные цели, всё чаще оборачивалось тёмной, пугающей Тенью, накрывающей страну.

ДОКТОР: Он поправился. Слышите вы все: он поступал как безумец, шёл прямо, не сворачивая, он был казнен – и вот он жив, жив, как никто из вас.

Учёный выжил и всё понял – но может ли он победить Тень окончательно?

Нет. Поэтому они с Аннунциатой уходят из этого города, захваченного людоедами.

В Луге, где Шварц писал первый акт, по соседству жила семья старого товарища, Николая Чуковского. Отзыв Чуковского о пьесе был нелестным: “Ничего у тебя не выйдет. Для Андерсена и Гофмана все эти советники – фигуры бытовые. А для нас – литература”.

Шварц пишет: “Я и поверил этому, и не поверил. К тому времени сделал я одно открытие – мы говорили друг другу и друг о друге неприятные вещи по-соседски”.

“Ибсен для бедных”

Работа над пьесой после того, как её хорошо приняли в театре, продвигалась очень тяжело. Шварц стал читать “Тень” труппе, но, услышав собственное чтение, пришёл в ужас от второго и третьего актов.

Они с Катей уехали в санаторий “Синоп” на юг, и там Шварц вновь взялся за переделку пьесы. Это повторялось с каждой новой работой: один акт рождался воздушным и блистательным, а два других казались ему провальными – затянутыми и неинтересными.

“…Работал, и бросал, и снова начинал, и это было достаточно мучительно. Потому что, когда я бросал писать и выхо-дил в коридор, или в парк, или на шоссе, меня грызла совесть. А когда я писал, меня мучила жажда свободы. Но так или иначе, написал я ‘Тень’ в том виде, в каком напечатана она теперь, и <она> шла у Акимова”.

Из санатория Шварц писал покаянные письма Акимову.

“Дорогой Николай Павлович!

Загипнотизированный, как всегда, Вами, я согласился, уезжая, написать второй акт в три-четыре дня. Приехав сюда девятого вечером, я написал числу к 15-му довольно чудовищное произведение. Пока я писал, меня преследовали две в высшей степени вдохновляющие мысли:

1. Скорее, скорее!

2. Что ты спешишь, дурак, ты всё портишь.

За тот же промежуток времени, 9–15 сентября, я получил телеграммы 1. от Оттена (завлита Камерного театра), 2. от самого Таирова из Кисловодска и 3. от самого Маркова (завлита МХАТа).

Во всех этих депешах меня просили поскорее выслать для ознакомления ‘Тень’ и заранее делали пьесе комплименты. А у меня было такое чувство, что я ловкий обманщик”.

Шварц клялся, что всё переделает. Некоторые сцены он заимствовал непосредственно из жизни: “Отдыхающих вставил во второй акт под впечатлением синопских своих соседей. О ком-то сказали при мне: ‘Это вторая ракетка страны’, и я написал о первом ‘совочке страны’. И так далее”.

Шварц продолжает шутить и веселиться со своими корреспондентами, но внутренне он мрачен.

Он подчеркивает в дневниках, что тридцать девятый год был полон несчастьями, скрытыми, развивавшимися в тишине.

“Примерно в начале сорокового года, а может быть, и позже, странная встреча произошла у меня на Литейном, против дома, где жили родители. Тощий старик с больным лицом и тощая рыжая женщина, задыхаясь и спеша, двигались мне навстречу. Лохматая его башка, седая борода, скорбные и старательные лица обоих, будто, шагая, они совершают какую-то работу или спешат попасть к сроку неведомо куда. И я вдруг испытал страх и то наслаждение, что есть “бездны мрачной на краю”. Мне почудилось, что это война и голод спешат к нам”.

И всё-таки – всё получилось. После переделок спектакль прошёл прекрасно. Пьесу начали ставить. Шварц не раз описывал, как на репетициях всё начиналось в зажатой, нервной атмосфере, а потом спектакль раскрывался.

Но запоминались ему чаще всего не восторги, а обидные слова. В антракте он увидел, как Акимов беседует с Иваном Соллертинским, человеком энциклопедического образования, известным музыковедом и искусствоведом. Тот посмотрел один акт и ушёл. Акимов не преминул передать Шварцу его отзыв: “Ибсен для бедных”.

“Я терпеть не могу своей зависимости от людей – признак натуры слабой, – грустно констатировал Шварц. – Но, чего уж тут скрывать, чувство покоя и счастья словно кислотой выело в один миг с химической чистотой и быстротой… Как было понять себя, и свою работу, и её размеры в путаные и тесные времена? Я увидел одно вдруг, что выразитель мнения сильной группы, связанной с настоящим искусством, осудил меня. ‘Ибсен для бедных’. А я так не любил Ибсена! И праздник кончился, и я отрезвел. Тем не менее спектакль пошёл”.

Несмотря на сложность пьесы и политические намёки, “Тень” не сняли, и она пошла по стране. О ней писали крупные газеты и журналы – “Правда”, “Труд”, “Советское искусство”. В “Правде” режиссер кукольного театра Сергей Образцов писал:

И “Снежная королева” – это современный спектакль, так же как и “Тень” – сказка для взрослых того же автора, поставленная Акимовым в Театре Комедии. Очень интересный автор Шварц. Среди современных советских драматургов трудно подобрать ему параллель. Он ставит жизнь и людей в какой-то особый ракурс. Но этот ракурс позволяет увидеть жизнь и по-новому осознать большие и вовсе не “ракурсные” чувства. Пусть отдельные монологи, особенно в “Тени”, страдают излишней литературной экспозиционностью… Шварцевский “ракурс” помогает увидеть живого человека обобщённо и широко. Шварцевский “ракурс” заставляет зрителя чувствовать и думать, т. е. обобщать. Это очень хорошо. Добро не “локализуется” в конкретном человеке, как это происходит в обычной бытовой пьесе, а становится большим общим понятием (Правда. 1940. 28 мая).

Восемнадцатилетняя Дина Шварц, будущий завлит товстоноговского БДТ, 4 апреля 1940 года записала в дневнике:

Вчерашний вечер и сегодняшний целый день я нахожусь под громадным впечатлением. “Тень” – спектакль Театра Комедии. Чудесный сказочный спектакль Е.