Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

сильная и простая папина душа, – подумал, как бы играя. В комнате его не было. Не сидел он, закутавшись в красное одеяло на кушетке, глядя искоса на секундную стрелку своих часов. Ушёл из жизни с той самой простотой, к которой никогда не привыкнешь, не поймёшь. Легче поверить, что это папина душа ударилась о фонарь, разбила его”.

Мать – человек, несравнимо более близкий Шварцу, – умерла в эвакуации, в Свердловске. Она уехала туда с его братом Валентином в самом начале войны. Он остался без обоих родителей, потеряв их почти одновременно.

“Когда-то, лет в семь, я твёрдо решил, что покончу с собой, когда мама умрёт. И вот, почти сорок лет спустя, сестра Валиной жены сообщила о маминой смерти. Но жизни вокруг уже не было. Одурманивала путаница сошедшего с места, сошедшего с ума быта. И я ничего не понял, попросту не поверил в смерть мамы. Я считал, что она в безопасности. И она так считала. Незадолго до известия о её болезни я получил от неё письмо – неожиданно ласковое для наших обычных отношений, как будто подводящее итоги всей жизни. Маме казалось, что она бросила меня одного в Ленинграде, и чудилось ей, что она виновата передо мной. И вот она умерла – далеко за линией затемнения, голода и боёв. И я не мог, никак не мог в это поверить”.

“Незаметно и скромно встретили мы новый, сорок первый год, – писал Шварц в конце 1950-х годов. – Он притворялся смирным, но я давно заметил: несчастен не високосный год, а следующий за ним. Всё было тихо. Слишком тихо”.

Незадолго до 22 июня 1941 года археологи в Узбекистане вскрыли гробницу Тамерлана. Все говорили об этом с иронией, но и с тревогой – как о дурном знаке.

В день начала войны Шварц пришёл в Дом писателей, а через несколько дней попытался записаться добровольцем. Ему было сорок пять лет, и, по его словам, его терзали призраки молодых ребят, погибавших недалеко от Ленинграда под Лугой. Но у него давно уже тряслись руки, теперь ещё возникла нервная экзема, и в ополчение его не приняли.

По воспоминаниям Веры Кетлинской, которая была в тот день в Союзе писателей, Шварц стал настаивать, чтобы его записали в ополчение. Ему прямо сказали, что он вряд ли сможет держать винтовку – слишком заметен был тремор рук, возникший ещё в 1920-е годы. Именно тогда она, партийный секретарь, прониклась к нему особенным уважением. В тот момент многие писатели старались пробить себе бронь и поскорее эвакуироваться вглубь страны.

“И начались тоскливые, ясные, жаркие дни, – вспоминал Шварц те первые месяцы. – Лето будто только войны и дожидалось. Окна оставались открытыми на ночь – иначе не уснуть, и в шесть утра будило радио: речи, марши, марши и речи…

Говорю – и у меня такое чувство, будто я говорю равнодушным голосом, когда в комнате покойник. Ленинград был обречён.

Когда я приехал в двадцать первом году, был почти до корня вытравлен старый Петроград. Но вот он заполнился, заселился, перенаселился. Тридцать седьмой год заново выкосил людей. И вот коса опять занесена над городом…”

В сентябре 1941 года, по заказу Акимова, Шварц вместе с Михаилом Зощенко написал сатирическое обозрение “Под липами Берлина” – о похождениях Гитлера и его подручных. Соавторы были старыми друзьями ещё со времён “Серапионов”, а теперь они ещё и жили по соседству в писательском доме.

Отдельные сцены, сочиняемые порознь каждым из них по сообща придуманному плану, тотчас репетировались труппой, не дожидаясь окончания всей пьесы [98].

Однако пьеса производила странное впечатление. В ней высмеивались страх и отвращение немцев к Адольфу Ивановичу (так в пьесе назывался Гитлер) и рисовалось его неизбежное поражение от Красной армии, уже входящей в Берлин.

Но в действительности начиналась блокада, шли бомбёжки, и зрители воспринимали шутки очень мрачно.

Сестра Зощенко, Валентина, говорила брату с отчаянием: “Что ты сделал, Миша? Немцы не сегодня-завтра возьмут Ленинград и нас всех повесят!”

На одном из черновиков пьесы Акимов оставил надпись: “Третий раз смотрят без реакций” [99].

Шварц вспоминал: “Спектакль никакого успеха не имел. Шёл 41-й год, а в пьесе довольно похоже описывались события 45-го. Паника в Берлине и прочее – кто же тогда мог поверить, что это возможно. И пьесу скоро сняли с репертуара”.

Невозможно отделаться от ощущения, что Шварц в этой пьесе как будто цитировал самого себя – то из “Голого короля”, то ещё из ненаписанного “Дракона”. В сценах с жителями Германии он продолжал ту же линию – исследование природы диктатуры и страха. И потому речь Адольфа Ивановича звучит сегодня не менее современно, чем тогда:

ГИТЛЕР. Ну, благодарю, мой друг. Сегодня у нас деловой день, и удача мне весьма желательна. Генерал, огласите вопросы. (Подаёт блокнот.)

ГЕНЕРАЛ (читает). Первый вопрос: проблема увеличения народонаселения Германии за счёт собственных ресурсов.

ГИТЛЕР. Есть.

ГЕНЕРАЛ. Второй вопрос: научное оглупление человека без потери боеспособности.

ГИТЛЕР. Пригласить учёного, ведающего этим вопросом, на 11 часов 68 минут… (Неожиданно выкрикивает.) Интеллигенция – это отбросы нации!

ПРОФЕССОР. Но наука считает, что страх перед сознанием – это первый признак безумия. Человек, который хочет освободить людей от сознания, скорее всего освободится от него сам… Впрочем, забудем, что я говорил, перейдём к нашей ближайшей задаче…

Мой первый опыт, господа, был признан неудачным. Я создал кретина, а надо было…

ГАНС. Просто дурака.

ПРОФЕССОР. Вот тут и был мой промах… Я пошёл по другому пути. Я изучил сочинения господина фюрера – то есть все его отдельные высказывания и возгласы, как с балкона, так и за столом за бокалом пива. И я понял, что хочется фюреру. Ему нужен человек, возвращённый к степени варварства… Я это сделал, господа.

ГАНС. Но как, господин профессор?

ПРОФЕССОР. В коре мозга лежат все навыки и все рефлексы, приобретённые за тысячи лет цивилизованной жизни… И всё это убрал ланцет!

ГАНС. И теперь он возвращён вами на самую низшую ступень?

ПРОФЕССОР. Вот этого, дорогой мой, я ещё не знаю… Сейчас мы его поднимем и по его поведению увидим, сколько тысячелетий с него снято.

АССИСТЕНТКА. Я боюсь, господин профессор… Он будет бросаться… Я ведь женщина.

ПРОФЕССОР. Вот и отлично, что вы женщина.

Радио. Евгений Шварц и Ольга Берггольц

В Радиокомитет Шварца отправили прямо с призывного пункта.“На радио я словно бы нашёл своё место в том, что до сих пор вертело