Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Вера Кетлинская, с которой он часто дежурил на крыше, вспоминала, что в какой-то момент абсолютно ясно увидела: в Шварце угасает жизнь, и стала уговаривать его эвакуироваться. Он был опухшим и слабым, еле передвигал ноги. Кетлинская же, будучи полной противоположностью Шварца – секретарь парткома писательской организации, коммунистка, истово верящая всему, что транслирует власть, – безмерно уважала Евгения Львовича. Каждый раз, когда она уговаривала его эвакуироваться, он отвечал: “Вера, я ещё немножко продержусь”.

Отшучивался, говоря, что ему в мирной жизни никогда не удавалось так радикально похудеть.

“Нет, правда, пожалуйста, будьте осторожны. Вы очень хороший человек, а именно таким чаще всего приходится плохо”, – могла бы сказать ему очень партийная Вера Казимировна голосом Аннунциаты из “Тени”.

“Кетлинская, – писал он в ‘Телефонной книжке’, – жила в мире, сознательно упрощённом, отворачиваясь от фактов, закрывая то один, то другой глаз, подвешивалась за ноги к потолку, становилась на стол, чтобы видеть только то, что должно, но веровала, веровала с той энергией, что даётся не всякому безумцу”.

Он горько иронизировал над её способностью неуклонно колебаться с линией партии. И при этом очень её уважал. Она осталась в блокадном Ленинграде и вела себя мужественнее многих мужчин, постоянно хлопотала об облегчении жизни писателей.

“В каждом человеке есть что-то живое. Надо его за живое задеть – и всё тут”, – говорил Шварц голосом Учёного из “Тени”.

Вера Кетлинская вспоминала, что весь период ожесточённых круглосуточных бомбёжек Шварц и его жена Катя проводили на крыше их дома: он – в роли пожарного, она – санитарки. Они поднимались туда вдвоём при первом сигнале тревоги и спускались вниз только после отбоя. Их постоянное правило звучало просто: “Если бомба – так вместе”.

Когда Евгений Львович заходил в бомбоубежище – в широкий подвальный коридор дома, всегда переполненный, – к нему тянулись буквально все. Люди ловили его улыбки и шутки с жадным вниманием. Несмотря на тяжесть положения, он всегда находил силы подарить утешительное слово или добрую смешную реплику. Одной из таких шуток, произнесённой в ответ на тревожные слова о том, что немцы уже совсем близко, была его фраза: “Ну какое там близко! Им ещё Фонтанку форсировать”.

Голод становился всё ощутимее.

Очеркист Иван Кратт, живущий в том же доме на канале Грибоедова, записал в дневнике 27 октября 1941 года:

Военторг пригласил нас – меня, Шварца, Груздева, Спасского, Берггольц (Вера Инбер заболела) – почитать что-нибудь командирам штаба. Главное – покормить нас. Когда ужинали, мы, ещё стесняясь, незаметно спрятали по 2 маленьких кусочка хлеба. И ели сколько могли. Хлеб подавался в общих тарелках. Писатели, (вернее, окололитературные люди) приходят в столовую с утра. Особенно Сторицын. Ждут и ссорятся. Обед начинается в 1 час [104].

В декабре 1941 года театр Николая Акимова, испробовавший к тому времени все формы существования в блокадном Ленинграде – актёры даже жили в театре, так как ходить по холодному городу не было сил, – был отправлен в эвакуацию. Незадолго до вылета Акимов отправился к Шварцу, чтобы уговорить его покинуть город. Но, по его воспоминаниям, Шварц был удивительно спокоен – как люди, которые, чтобы выжить, закрываются от блокадного ужаса в оболочку нечувствия. На отъезд он не соглашался. Тогда Акимов употребил тот нажим, который он часто использовал в работе. И Шварц, некоторое время поотбивавшись, всё-таки согласился.

“В начале декабря меня вызвали в Управление по делам искусств и сообщили, что числа 6-го я вместе с Театром Комедии выезжаю из города. Чтобы готовился. Пятого декабря сказали, что нам ехать седьмого, потом девятого, и наконец сообщили, что еду я не с Театром Комедии, а в какой-то профессорской группе…”

Все отмечают, что выглядел он уже абсолютно как дистрофик. Одежда на нём болталась, щёки ввалились. Он вылетел только 11 декабря.

Этот вопрос – кто уезжает, а кто остаётся – обсуждали в блокадном городе постоянно. Журналист Иван Кратт 2 декабря записал:

Груздев сообщил мне, что Попков (уполномоченный СНК и председатель Ленисполкома) разрешил отправить на самолётах человек 10 писателей. В том числе и меня. Отлет 4-го. Я пока воздержался. До сих пор я всё ещё чувствую ответственность перед товарищами и, кроме того, куда ехать? Шварц и Спасский охотно согласились [105].

Писательница Екатерина Боронина писала в дневнике:

3 декабря. Тревога в 11 ч. 40 м… Шварц улетает. Этот человек держался достойно. По-видимому, блокада будет прервана не так скоро. Немцы сильно укрепились вокруг. Дети в бомбоубежищах говорят об еде. Фантазируют. Им хочется пирожного. Только по одному пирожному [106].

Любовь Шапорина в дневнике 10 декабря:

Катя Пашникова рассказывает, что среди рабочих мужчин очень многие опухли так, что еле глаза видны. Женщины тоже, в особенности те, у которых ребята… Мимо проходил Евг. Шварц, я его окликнула. Он собирается улетать, говорит, что и Данько хлопочет. Шишков отказался, здоровье якобы не позволяет [107].

Путь в эвакуацию

11 декабря 1941 года Евгений Шварц вместе с женой, Екатериной Ивановной, покинул Ленинград. Взять с собой можно было не больше десяти килограммов на каждого. На себя Шварц надел два костюма, демисезонное и зимнее пальто, чтобы они не входили “в вес”. Екатерина Ивановна надела две тёплые кофты, три юбки, два пальто. Маленькую пишущую машинку “Корона” несла в руках как сумочку. 10 декабря они вышли из дому. На автобусе их привезли в Ржевку, где находился аэродром. Но в этот день самолеты за ними не прилетели.

Дневники, которые он вёл с 1926 года, Шварц уничтожил. Позже он запишет: “Года с двадцать шестого были у меня толстые переплетённые тетради, в которые я записывал беспорядочно, что придётся и когда придётся. Уезжая в декабре 41-го из Ленинграда в эвакуацию на самолёте, куда нам разрешили взять всего по 20 кило груза, я тетради эти сжёг, о чём очень жалею теперь. Но тогда казалось, что старая жизнь кончилась, жалеть нечего”.

Заново он начнёт вести дневники уже в эвакуации – в Кирове.

Вылет всё откладывался. Целый день и ночь Шварцы, голодные и измученные, провели в бараке вместе с другими эвакуированными. Только на следующий день, часов около двух, на американских “дугласах” они вылетели из кольца блокады. Самолёты были с пулемётчиком на борту и сопровождались истребителями. Они приземлились в Хвойном, и оттуда эвакуированных пересадили в теплушки и направили в Рыбинск. Поездка была долгой и очень тяжёлой.

Ехали в товарной теплушке. В вагоне, в которых ставились нары из досок в несколько ярусов, а в углу стояла