Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

как предавали. Видел я, как ложь убила правду везде, даже в самой глубине человеческой души. Лгали пьяные. Лгали в бреду. Лгали самим себе. Видел самое страшное – как люди научились забывать. Все беды – показалось мне тогда – пройдут бесследно. Никто ничему не научится, всё будет позабыто, потому что усталость не даёт вспоминать. И люди твои, лежавшие в холоде и грязи, – умерли напрасно, совсем напрасно. Их не вспомнят, потому что это тяжело. Нет, не потому. Если бы – тяжело! Потому что утомительно”..

Здесь с первой же фразы слышна отсылка к посланиям апостола Павла. “Бог поставил меня…” – повторяющийся рефрен текстов апостола. А затем в тексте прозвучат и слова из “Откровения Иоанна”, которому открывались картины, сопровождающиеся свидетельством: “И увидел я…” Шварц словно продолжает эту старинную традицию. Видел я, “как люди переставали быть людьми”, видел, “как лгали”, “как предавали”, “как забывали…”

Иоанну Богослову, оказавшемуся на острове Патмос, открылись видения, свидетельствующие о приходе Антихриста, картины конца света и второго пришествия Иисуса Христа.

Что же открылось Евгению Шварцу в тёмные месяцы, проведённые в эвакуации в Кирове? Откуда берет начало эта высокая библейская нота?

Время, в которое ему и его поколению выпало жить, ощущалось не менее апокалиптическим, чем то, что было две тысячи лет назад. Оно было полно не только внешними потрясениями: революцией, Гражданской войной, арестами, Второй мировой, блокадой, но и внутренними – гибелью и ломкой людей, отказом от человечности, предательством близких друзей.

И в этом вновь поднявшемся из глубин хаосе Шварца более всего тревожит способность людей забывать. Стирать всё из памяти.

“Никто ничему не научится, всё будет позабыто, потому что усталость не даёт вспоминать”.

Забвение прошлого, вытеснение его из сознания очень горько. Хотя таково устройство человека: он забывает, чтобы выжить.

Именно так всё будет после войны не только в Советском Союзе, но и в других странах: память начнёт возвращаться лишь десятилетия спустя – когда боль отступит. Но исчезнут люди, их имена, детали и подробности катастрофы.

В то же время, почти одновременно со Шварцем, звучит и голос Ольги Берггольц из осаждённого Ленинграда. “Аще забуду тебя, Иерусалиме, забудь меня, десница моя, прилипни, язык мой, к гортани моей, если не буду помнить тебя…” – этой библейской фразой она будет начинать все свои дневниковые тетради из блокадного города. Как и Шварц, она знала, что сохранившееся в памяти – не умрёт!

“И люди твои, лежавшие в холоде и грязи, – умерли напрасно, совсем напрасно. Их не вспомнят, потому что это тяжело”.

Картины разорванных после бомбёжек тел, трупы на улицах, умирание в холодных квартирах безвестных людей, погибающие в товарных вагонах дети и старики – гибель и разрушение мира… Эта реальность требует от них свидетельства.

После войны та же мысль рефреном прозвучит у Василия Гроссмана, запечатлевшего страшные картины в книге “Народ бессмертен (Сталинград)”. Писатели чувствовали себя ответственными перед миллионами погибших за сохранение памяти.

Нет ничего драгоценнее на земле жизни, – писал Василий Гроссман, – потеря её безвозвратна. …Каждый человек вплетается нитью в ткань жизни. Выдернута, порвана нить, оборвавшись, исчезнув, она обедняет ткань. Новые, вплетённые в ткань жизни нити уж никогда не заменят исчезнувшую – она единственная и неповторимая в своей пышности, в скромности своей, в прочности, тонкости, хрупкости [117].

Шварц напрямую обращается к Богу, “люди твои” – это посыл именно к Нему, который наделил их душой, вызвал в этот мир, а они уйдут неназванные и неупомянутые.

Евгений Шварц и Ольга Берггольц в это роковое время черпают понимание происходящего в библейских текстах. Их слова не только отсылают к Писанию, но и сохраняют его ритм. Им было суждено выжить. Сохранить себя. Значит, с них спросится.

Шварц снова возвращается к словам апостола Павла “Бог поставил”, но смысл этих слов иной: “Бог поставил меня свидетелем многих бед, но не дал мне силы. И поэтому я вышел из всех бед живым. Но душа – искалечена. Я не боюсь смерти, но людей боюсь – вот в чём моя душевная болезнь. А кто стал бояться людей, тот уже не судья им и даже не свидетель в том суде, который всё-таки будет когда-нибудь. Он будет понимать убийц и оправдывать предателей не по доброте и любви, а от ужаса и трепета, который вывихнул чувства и перемешал мысли. Он вспомнит, как молчал и терпел. Когда начнётся суд, он, бедный трус, подумает: с моим терпением и молчанием я соучастник, а не свидетель и не судья. Когда-то молчал, потому что мне грозила смерть, – как же я смею кричать теперь? И всё, что он мог рассказать, погибнет. Неужели всё, что я могу рассказать, погибнет? Нет, если я поставлю себя в один ряд с виновными и с обвиняемыми и не буду судить, и не буду свидетельствовать за или против, а вспоминать и, сдерживая трепет и страх, – говорить”.

Здесь звучит голос человека, говорящего изнутри христианского миропонимания, голос ищущего своё место в беспредельном Божественном мироздании, где Вседержитель вершит суд и где каждый поступок обретает подлинное значение.

Он признаётся: если бы у него были силы на сопротивление, он бы погиб. Погиб – потому что не смог бы смолчать. Он вынужден был бы идти на открытый конфликт с системой. Он уверяет, что смерти не боится, и это не пустые слова: страшные месяцы блокады он пережил, оставаясь самим собой. Но мог ли он стать героем? Мог ли подняться и выйти на защиту тех, кого унижали и уничтожали на собраниях?

И он отвечает: не мог.

Он испытывает ужас, глядя на людей.

Потом он сформулирует это так: “Сколько погибших друзей, сколько изуродованных душ, изуверских или идиотских мировоззрений, вывихнутых глаз, забитых грязью и кровью ушей. Собачья старость одних, неестественная моложавость других… писательские собрания с человеческими жертвами”. Вспоминает, как его друг легко бросает шофёру: раз машина ломается в одном и том же месте – значит, тот вредитель. Как писатели, которым в редакции помогли написать их книги, требуют арестовать своих благодетелей. Как попутчики в теплушке вырывают лучшее место, отталкивая стариков и детей.

Вот почему он стал бояться людей. Повторим то, что он себе отвечает:

“А кто стал бояться людей, тот уже не судья им и даже не свидетель в том суде, который всё-таки будет когда-нибудь. Он будет понимать убийц и оправдывать предателей не по доброте и любви, а от ужаса и трепета, который вывихнул чувства и перемешал мысли”.

Шварц опасается, что на Страшном суде он станет как все и будет говорить, что такие люди – жертвы