Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

казалось почти невозможным. Он всё время возвращается к картинам блокадного города, ищет слова. Но, как ему кажется, не находит: “Даже о покойниках можно писать строго. А о смертниках – нельзя. А все они издали казались приговорёнными к смерти. И многие из них и в самом деле умерли… А главное в том времени – затуманенная, унылая бытовая бессмыслица, доведённая до пределов вселенских. От убийств, смертей, трупов, выброшенных на середину площади из подворотни, не становилась блокада объяснимей. Люди, приезжающие с фронта, терялись в этой непереставаемо терзаемой массе города. Что можно тут сделать, где тут твоё место? Ты знаешь своё место во время бомбёжки. Но какой смысл в том, что стоишь на чердаке, где к зиме заколотили все слуховые окошки, ничего не видишь, ничего не делаешь – терпишь. А других, потерпевших до конца, везут на детских салазках в общую могилу.

И если сейчас это звучит печально, то в те дни и не оглядывались люди на подобное погребальное шествие. Всё может войти в быт. И это было страшнее всего. Всё может войти в быт, в будни. Всё.

И я, и актёры Театра Комедии в Кирове с удивлением поняли, что невозможно объяснить актёрам БДТ, уехавшим в августе из Ленинграда, что такое Ленинград в блокаде. Мы сами не знали, как это рассказывать.

И поэтому те же лестницы, та же знакомая, ненужно высокая комната домоуправления с широкими окнами во двор – совсем не напоминает блокадное время. Даже сирена пароходика на Неве, поднимающая иной раз животный и вместе машинный вой, отчётливо слышный ночами, не вызывает воспоминаний о тревоге.

Тогда война и блокада с непонятной простотой вошли в быт, а теперь начисто исчезли”.

Бытовое лицо блокады – это и есть существование людей на самом дне ада на земле. Привыкнуть к нежиз-ни блокадного существования, где человек полностью становится только телесно выживающим, из которого постепенно уходит дух, было невозможно.

Мы до сих пор не знаем, что сделала с людьми героизация блокады. Можно ли героизировать медленную смерть человека от голода? Или необходимо просто сострадать этой всечеловеческой трагедии?

Есть память, о которой Шварц говорит, что она тут же стирается, исчезает. И это понятно. С таким страшным опытом жизнь не может продолжаться. Поэтому задача “объяснить” тем, кто не пережил тех состояний, непосильна.

Пьеса была выстроена по канонам произведений соцреализма, но Шварц считал её лучшей. Несмотря на попытку написать живых, все положения в ней получались вымученными, словно автор выдумывал их специально, чтобы обеспечить пьесе сценическую судьбу.

Ольга Берггольц столкнулась с той же проблемой. В таировском театре, где ставили её совместную с Макогоненко пьесу “Они жили в Ленинграде”, она безуспешно пыталась объяснить завлиту театра Оттену, как сыграть жизнь в блокаде. Пьеса Берггольц и Макогоненко была сочетанием стихотворных пафосных сцен с попыткой включить туда историю блокадного существования своих современников. Но этот опыт никак не подчинялся сцене.

Возможно, опыт вселенской катастрофы, который открылся Евгению Шварцу и Ольге Берггольц, выходил за грань выразимого средствами театра.

Близость Кирова к покинутому Ленинграду ощущалась в странном контрасте видов забытого провинциального города и внезапных архитектурных включений из петербургских особняков. В первых тетрадях, начатых Шварцем в Кирове, появляется подробное описание пейзажа одного из районов.

“Внизу Пупыревка с застывшими на месте пьяными, с разбойничьими ценами, оскорбительными сценами. В середине – похожий на барак, двухэтажный длинный театральный дом, с безнадежно замерзшей канализацией, а далее – храм не храм, дворец не дворец – высокий, многоколонный театр…

Дома построены по присланным из Санкт-Петербурга альбомам. Между ними – зловещие избушки. Последние бревна слеплены грязью. Из грязи вышли и вот-вот вернутся в грязь. Переезжает учреждение. Шкафы и дела в синих обложках. Лозунг метровыми буквами. И опять – грязь и солома. Много соломы и обрывки бумаги. И навоз. И опять грязь. Чудесная погода и очень хочется жить. Но грязь, грязь – и страшно подумать, как её много… Когда смотришь на эту грязь, то понимаешь, сколько чёрной, именно чёрной работы нужно для того, чтобы убрать её. Тоска берёт” [112].

Иногда из него вырывается почти отчаянное: взять бы эту страшную толпу, толкущуюся на рынке, вымыть и переодеть…

И всё же – на фоне бесприютности, разрухи, ощущения утерянного Иерусалима (“иногда чувствую себя бездомным, как еврей после разрушения Иерусалима”) – вдруг приходит предчувствие необъяснимого счастья. Как всегда в самые тяжёлые моменты, в нём возникала “бессмысленная радость бытия”.

“Вас разбомбило!”

И вдруг приехали из Ленинграда Заболоцкие: Екатерина Васильевна с сыном Никитой и маленькой Наташей. Девочка, едва переступив порог их кировского жилья, воскликнула: “Вас разбомбило!”

После отъезда Шварцев из Ленинграда в их квартире поселилась семья Заболоцких.

4 февраля 1942 года. Иван Кратт, живший в том же доме на канале Грибоедова, рассказал в своих дневниках о той бомбёжке:

Сегодня снова обстрел, как видно, с финской стороны. Много жертв. Обстрел нашего р<айо>на. В надстройку попало 2 снаряда (в 4 ч. дня). Я сидел у окна, сильный удар, посыпался с крыши снег. Потом оказалось, что снаряд на углу дома сорвал крышу над кв. Мирошниченко, а в окно кв. Шварца просто влетел снаряд, пробил большую брешь. Снаряды осколочные. Жертв не было, в комнатах никого не оказалось. Люди были на кухнях [113].

Заболоцким действительно повезло – в момент обстрела они с детьми находились на кухне. Позже Шварц вспоминал: “Незадолго до этого услыхали мы, что в нашу квартиру попал снаряд, о чём рассказывая Малюгину, я смеялся, хотя в глубине души обиделся. Почему из всех квартир надстройки снаряд выбрал именно мою?..”

Екатерина Васильевна приехала с детьми в Киров, чтобы добраться до Уржума – до родственников мужа. Николай Заболоцкий был родом из тех мест. Сам он отбывал срок в Востоклаге в районе Комсомольска-на-Амуре с февраля 1939 до мая 1943 года, а затем был отправлен на Алтай. После многочисленных хлопот собратьев-писателей ему удалось освободиться в марте 1944-го. Он жил на поселении в Караганде, куда к нему в конце войны отправилась Екатерина Васильевна.

А в Кирове маленький Никита Заболоцкий заболел скарлатиной. Его отвезли в больницу. Через несколько дней от него заразился Шварц. Он шутил, что не мог не заболеть детской болезнью – ведь он детский писатель. В письме к Михаилу Слонимскому так и говорил: “Вы, вероятно, слышали уже, что я заразился у гостившего у нас Никиты Заболоцкого скарлатиной и, как детский писатель, был увезён в детскую инфекционную больницу? Там я лежал в отдельной комнате, поправился, помолодел и даже на зависть тебе,