Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Скарлатина оставила какие-то следы у меня в сердце. Правда, сам я их не замечаю. И врачи говорят, что через несколько недель эти следы рассеянной бури исчезнут.

Написал я тут пьесу, но Храпченко она не понравилась. Тем не менее Зон и Большой драматический собираются её ставить. Даже репетируют. До чего же отчаянные люди бывают на свете!”

И хотя врачи считали, что скарлатина протекала легко, но она дала осложнение на сердце – последствия отзовутся позднее тяжёлой болезнью.

В эвакуации вместе со Шварцами оказались знакомые по Ленинграду: писатель Анатолий Мариенгоф, его жена актриса Анна Никритина, которым он читал фрагменты новой пьесы; художник Владимир Лебедев и его бывшая жена Сарра Лебедева, приехавшая в эвакуацию с новым мужем. Но отношения с земляками не были особенно близкими.

Анатолий Мариенгоф был в 1920-е годы знаменитым поэтом-имажинистом, другом Сергея Есенина, автором скандального романа “Циники”. К 1940-м годам Мариенгоф, возможно, специально старался быть не очень заметным советским писателем и поэтом. В эвакуации в Кирове оказался как муж артистки БДТ Анны Никритиной. Накануне войны Мариенгоф с женой пережили ужасное несчастье, повесился их сын Кирилл, причины его самоубийства так и остались в тайне. Шварц писал о них спустя годы. “В комнатах верхнего этажа жили главным образом актеры Большого драматического театра. В первой комнате от начала Мариенгоф и Никритина. Это были уже настоящие ленинградские знакомые. С Никритиной мне было легче, чем с ним. Она была умнее, гибче и богаче. А в Толе засело что-то прямое и небогатое. Он ленив на споры и уклончив, но с ним не мог не спорить. Как заявит он: ‘Искусство не есть явление природы’, – ну как тут удержаться. Я до сих пор и не думал на эту тему, но тон уж очень учительский. И я с яростью бросался в бой, никогда, впрочем, не переходящий за пределы: мы всё-таки понимали, что земляки. А кроме того, я никогда не мог рассердиться на Мариенгофа. Что-то наивное было в его рассуждениях. У Мариенгофов встретил я Сарру Лебедеву. И впервые разглядел её как следует”.

К скульптору Сарре Лебедевой Шварц относился с большим интересом. Она была сестрой знаменитой поэтессы и переводчицы Анны Радловой. Талантливый и необычный художник, “Сарра Дмитриевна в свои пятьдесят лет всё глядела королевой. Была наблюдательна. Заметила, что артистка эстрады, живущая в том же коридоре, что и она, успевшая со всеми переругаться, разговаривала только сама с собой: “Вот я сейчас чайничек поставлю. Вот и поставила. Вот сейчас картошечку почищу”.

Но ближе других в эвакуации Шварцу были писатель Андрей Письменский, о котором он говорил, что тот был очень некрасивый и очень добрый человек, и завлит БДТ Леонид Малюгин, с которым они по-настоящему подружились именно в Кирове.

Вскоре Шварца вызвали в Москву, где он встретился с Акимовым. “‘Одна ночь’ не понравилась и ему, – записал огорчённый Шварц. – ‘Словно просидел два часа в бомбоубежище’, сказал он”.

Вернувшись в Киров, Шварц решил писать пьесу и сценарий об эвакуированных из Ленинграда детях. Для этого он поехал в Котельнич Кировской области, куда были эвакуированы детские дома и интернаты и где жил его приятель Леонид Рахманов.

Оба мы нашей встрече невероятно обрадовались, как обрадовались за месяц перед тем, узнав, что нас разделяют всего сто километров по железной дороге. Оба лишь недавно справились с дистрофией, а Шварц ещё и с болезнью, оба тосковали по Ленинграду, но главное, что угнетало тогда всех, были чёрные вести с фронтов [114].

В Котельниче он посещает детские дома, где жили дети из ленинградских пригородов, и пишет пьесу “Далёкий край”, которая ставится в театрах. Однако сценарий в Комитете по делам искусств отвергли. Резолюция гласила: “Отклонить сценарий как ошибочный по своему содержанию и совершенно неудовлетворительный в художественном отношении”.

Однако это заключение не помешало идти пьесе сразу в нескольких театрах страны.

29 сентября 1942 года Шварц получает открытку от Акимова:

Мы с театром в Сталинабаде на всю зиму. Как Ваши планы на приезд? Здесь трудновато с квартирами, но жить можно. Немедленно сообщите телеграммой планы и состояние пьесы. Если готова – шлите. Пишите подробное письмо о делах и планах. Готовиться ли к Вашему приезду?

Шварц и Екатерина Ивановна уже устали от трудной жизни в Кирове и даже подумывали вернуться в Ленинград, но возникли сложности с дочерью. Бывшая жена Ганя уехала на гастроли в Архангельск, и они ещё некоторое время должны были оставаться с Наташей, так как её не отпускали в Сталинабад вместе с отцом.

Между тем “Далёкий край” ставили в театре Б. Зона в Новосибирске, и Евгений Львович надеялся заехать туда по пути к Акимову.

В письме к Акимову он подробно изложил все обстоятельства. Но об обещанном “Драконе” ничего не написал, зато снова вернулся к переработке “Принцессы и свинопаса”, которую Акимов давно считал пройденным этапом. “Не заинтересуетесь ли? Кончаю первый акт. Получается довольно гениально”.

Акимов прислал вызов. Но Шварцы всё ещё разрывались – возвращаться ли в разрушенный Ленинград или ехать к Акимову.

Письмо от Малюгина, сообщавшего о переезде Большого драматического театра обратно в блокадный город, не добавляло оптимизма: жизнь там восстанавливалась медленно и тяжело.

В 1943 году Шварц ненадолго встречается с Леонидом Малюгиным в Москве, куда его вызвали на совещание по драматургии. По воспоминаниям Малюгина, между ним и Шварцем произошел очень примечательный разговор:

– Не нужен я в Ленинграде, – сказал Евгений Львович.

– Я отговариваю вас от Ленинграда не потому, что там опасно. Неизвестно, где и когда подстережёт нас смерть. Вам надо написать “Дракона”. А в таких условиях вы его не напишете!

– “Дракона”я напишу даже в аду [115].

Так ответил ему Евгений Шварц.

Бог поставил меня свидетелем многих бед…

В 1942/43 год. Шварц делает особые записи в дневнике, ничего подобного он больше никогда делать не будет.

Они заключены в кавычки, словно говорит герой пьесы. Шварц будет имитировать чужую речь, вероятно, опасаясь, что дневник может попасть в чужие руки…

Вот его первая запись-признание: “Боюсь, что рассказывать я никогда не научусь. Я вижу всё так сложно. Главное не кажется мне главным, потому что каждый пустяк – вовсе не пустяк. Почему он пустяк? Может быть, как раз он и окрашивает всё, что происходило, именно в данный цвет” [116].

А следом за ней словно упала невидимая завеса, дыхание становится глубже, голос обретает иное звучание: “Бог поставил меня свидетелем многих бед. Видел я, как люди переставали быть людьми от страха. Видел, как погибали целые города. Видел, как убивали. Видел,