Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

под потолком, сидел человек и возился с электрическими проводами. Мы постучались. После паузы в щель выглянула незнакомая женщина. “Подождите, пожалуйста, немного, Анна Андреевна сейчас выйдет”, – сказала она. Мы сели на широкий подоконник. Человек спустился с лестницы, отодвинул её вдоль стены от двери, забрался на неё опять и продолжал свою возню с проводами.

“Это устанавливают приспособление для прослушивания”, – сказал Евгений Львович. Я с ужасом посмотрела наверх.

Вышла Анна Андреевна. Такая же, как всегда, сдержанная, приветливая, пожалуй, несколько бледнее обычного. Извинилась, что заставила ждать, сказала, что очень рада нас видеть, пригласила в комнату.

– Как назло ещё перегорел свет, пришлось вызвать монтёра.

Шварц поделился с ней своими предположениями.

– Нет, вовсе нет, – даже засмеялась она, – хотя это было бы неудивительно.

Внешне она была совершенно спокойна. Никому бы и в голову не пришло, что случилось нечто экстраординарное. Поразительная, нечеловеческая сила духа [128].

Зощенко он тоже поддерживал по мере сил. Осталась записка:

Дорогой Женя! Несколько раз звонил Вам и заходил. Всё не застаю. Вероятно, Вы в отъезде? Опрометчиво поступаете с кредиторами – не сидите дома в то время, когда кредиторы осаждают Вас, стремясь отдать свой долг (200 р.). Если в ближайшие дни не появитесь, то деньги, вероятно, будут потрачены. И тогда пеняйте на себя и на своё (не по возрасту) легкомыслие. Хотел сунуть деньги в Ваш почтовый ящик, но побоялся, что их сопрут Ваши злобствующие соседи. Ваш М. З.

Во многих воспоминаниях об Ахматовой Шварц тех лет – неизменный участник новогодних встреч, шутник и тамада. Они часто собирались вместе: Ольга Берггольц с Макогоненко, семья Германов. Всегда звали Анну Андреевну. Шварц был привязан к Берггольц и Макогоненко, к их открытому, живому дому.

Когда в декабре 1947 года его выбрали в правление Союза писателей, он на очередном собрании бросился на защиту их пьесы. Шварц описывал это как унизительную процедуру, где писателям разъясняли, как именно им следует писать: “На обсуждении пьесы Берггольц… я с места прервал его, закричал, что он невесть что несёт. Не этими словами, но примерно так. Затем пошёл выступать сам, не подготовившись, находясь в том состоянии, когда следует прятаться, а не стоять во весь рост перед людьми, да ещё разговаривать. Руки дрожали, голова дрожала, голос дрожал. Казалось, ещё минута, и начну я рвать на себе рубашку, как припадочный. Отвратительно вспоминать. И зачем это надо, так мучить животного” [129].

Шварц смеётся над собой, но всегда старается помогать друзьям, что-то делать. А главное – не теряет иронии. Так и в канун 1948 года у Макогоненко в гостях:

Анну Андреевну встречали не только мы, – вспоминал Макогоненко, – но и наши гости – Евгений Львович Шварц и Юрий Павлович Герман. Мы сидели за столом маленькой комнаты, в которой весело потрескивал камин и тепло горели свечи. Анна Андреевна всегда устраивалась поближе к камину и зябко куталась в тёплую шаль.

Трое из присутствовавших – Анна Андреевна, Ольга Фёдоровна и Юрий Павлович – были, по словам Евгения Шварца, “достойно” отмечены критикой. За столом царило весёлое оживление. О “событии”, как о покойнике, не говорили. Евгений Львович иногда подшучивал надо мной:

– А тебя почему не похвалили? Об Ахматовой писал, стихи её публиковал, доклад о её творчестве делал – что говорил, помнишь?

Анна Андреевна улыбнулась и, поддерживая шутку, сказала:

– Да уж совсем не ругал…

– Вот-вот, – продолжал Шварц, – а сидишь бедненький, критикой не замеченный…

С иронией Евгений Львович говорил, что критика его никогда не замалчивала. И действительно, его уже в 1944 году начали ругать за пьесу “Дракон”. Юрий Павлович отвергал его претензии, ссылаясь на “давность” истории с “Драконом”, Шварц, улыбаясь, бодро отвечал:

– Ничего, Юрочка, ещё всё впереди! То ли узрим, как говаривал Фёдор Михайлович, то ли узрим!

Застолье продолжалось. Оно не было шумным. Евгений Львович иронично и мастерски изображал своего Дракона, повторял его угрозы растлить души человеческие: физически убить человека – просто и неинтересно, надо души сделать послушными. “В моем городе только и найдёшь безрукие души, безногие души, глухонемые души, продажные души…” [130]

С сердечной привязанностью и пониманием её творческой природы Шварц пишет в дневнике об Ольге Берггольц: “Ольга поёт песни от 16-го до 43-го года. Получается настоящая история всего этого времени. В этом десятке песен невидимо выражено то, что никогда уж мне, вероятно, не выразить. Поёт Ольга удивительно. Слушаю, любуюсь и прощаю ей всё, что раздражало иногда в ней. Талантливые люди обыкновенно высказываются отчётливо и в хорошем и в плохом. А плохое в нашей жизни обнаруживается чаще [131]”.

В очерке “Доброе утро, люди!” Ольга Берггольц с юмором описывает послевоенный приём немецких гостей и как Шварц с ними разговаривал:

Их бин дер Шварц… Их шрейбе ди пьесы… Дас ист поэтессен Ольга Берггольц, она шрейбен ейне стихи [132].

И спустя годы Ахматова с лёгкой усмешкой вспомнит:

Как-то говорю Евгению Шварцу, что уже давно не бываю в театре. Он отвечает: “Да, из вашей организации бывает один только Зощенко” [133]. (А вся организация – два человека.)

Рабочая жизнь Шварца в эти годы шла между киностудией и редактурами. После “Золушки” началась мучительная история со сценарием “Первоклассницы”. Не случайно сценарий шел “очень тяжело” – ведь речь шла о реальной жизни маленькой девочки в послевоенном СССР. Каждое слово изучалось под микроскопом. Всё должно было соответствовать духу времени, но в том и была ловушка: время не позволяло говорить правду.

22 марта 1948 года “Первоклассница” вышла на экраны. Фильм имел громадный успех у зрителей всех возрастов, в том числе и у критиков. Но в нём не было ни одной приметы времени: ни очередей в магазинах, ни быта коммунальных квартир, ни поношенных платьев. Новых в то время не было почти ни у кого.

“Хотелось дать детям светлую картину” [134], – скажет И. А. Фрэз на обсуждении “Первоклассницы” худсоветом студии.

Маруся Орлова живёт в просторной отдельной квартире, а на день её рождения стол буквально ломится от угощений – пирожков, конфет, яблок.

На фоне снова и снова сгущающейся тьмы у Шварца будто бы всё идет очень удачно.

“В театре Деммени заново поставили ‘Сказку о потерянном времени’. С периферии приходят письма (адресованные, правда, не мне, а актёрам), из которых ясно, что картина ‘Золушка’ понята именно так, как мне хотелось”, – записывал он в дневнике.

А тем временем вслед за постановлениями, уничтожающим творческую