Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

только сейчас учусь разрушать. Казалось, что я весь был как на ладони. Да и в самом деле – я высказывал и выбалтывал всё что мог. Но была граница, за которую переступать я не умел. Я успел отдалиться от мамы, которой недавно ещё рассказывал всё, но никто не занял её места. Причём скрывал я самые разнообразные чувства и мечты, иногда неизвестно, по каким причинам”.

Он откровенно признаётся в своей слабости и желании нравиться: “Да, именно с тех давних пор я приобрёл привычку, с которой безуспешно борюсь до сих пор: сказав что-нибудь, заглядывать в лицо собеседнику, чтобы увидеть, какое впечатление произвели мои слова, или, что ещё хуже, с улыбкой оглядывать всех, даже посторонних, сидящих за соседними столиками в ресторане или на скамейках трамвая: похвалите, мол, меня, бедного. Эта пагубная привычка привела к тому, что иной раз меня считают слабее, чем я есть. Это мешает во многих случаях моей жизни”.

Он подробно вспоминает жизнь в Майкопе, дружбу с Юркой, первую любовь к Милочке, растущее чувство внутреннего одиночества, неуверенность, недоверие со стороны родителей. Но даже в этом искреннем исследовании своего прошлого возникает сомнение – не слишком ли отстранённо он это пишет? “И всё-таки. Перечитывая, перестаю чувствовать, что мир, окружающий меня в детстве, был волшебен. Не холодно ли описал я…”

Поэт Лев Лосев в 1982 году на основании нескольких эссе Шварца, которые появились в Америке, в предисловии к его сборнику “МЕмуары” (так!) прозорливо отмечал, что “проза Шварца может быть определена как эпические мемуары. В произведениях этого жанра главным действователем является не лицо (и не лица), а память автора, и объектом творческого воплощения оказываются не характеры, не события, а настроения, отношения, мифы, предрассудки, характерные для описываемой эпохи в её развитии и, собственно, и составляющие портрет эпохи [136]”.

Большинство страниц особенных дневников-мемуаров Шварца – это именно попытка найти, нащупать те слова, которые передают остроту пережитого и прочувствованного автором.

Дневники. Продолжение. Преодолевая немоту

После неудачной учёбы и жизни в Москве Шварц пишет, как он возвращается в Майкоп. Война приводит его в Петроград, затем в Ленинград. В дневнике он откровенно признаётся: “Я в свои двадцать пять лет был измучен невыносимой семейной жизнью, но сам не осуждал жену и другим не позволял, стоял за неё горой. И вот я мечтал о чуде, которое повернёт вдруг мою жизнь”.

Повествуя о себе, он одновременно выстраивает панораму эпохи, её портрет. Через рассказы о “Серапионах”, о редакции Маршака, о весёлой, фантастической детской редакции с обэриутами, о становлении Детлита, о книгах “бывалых людей” – он передаёт не только личный опыт, но и медленное, почти незаметное сползание гениальных людей к будущей катастрофе. Она ещё неразличима, но уже неотвратима.

“В первый раз в жизни удалось вести непрерывные записи вот уже десятый месяц. Что получается? Удалось, несомненно, рассказать кое-что о детстве, о Маршаке, о сегодняшних днях – это, последнее, получается хуже всего. Удалось вот в каком смысле – я впервые записываю всё, как было, без всякого умалчивания, по возможности ничего не прибавляя… И по мере того как я погружался в это дело, я стал испытывать удовольствие оттого, что рассказываю, худо ли, хорошо ли, о людях, которых уже нет на свете. Они исчезли, а я, вспоминая их, рассказываю только то, что помню, ничего не прибавляя и не убавляя. Многих из них я любил. Все они оставили след в моей душе. Таким образом, говоря, я говорил за некоторых из них. То есть не ‘говоря’, а ‘работая’, – хотел я сказать. А потом и воспоминания о более далёких людях стали мне нравиться. Они жили, и я могу засвидетельствовать это. Иногда мне трудно удержаться от обобщений, – но я видел это! Как же не делать выводов… Но каждый раз, когда я пытаюсь обобщать, теряюсь. И мне кажется, что я влез не в своё дело… Но я убедился, что могу рассказывать о более сложных предметах, чем предполагал. Страшные мысли о моей немоте почти исчезли. Если я ещё проживу, не слабея и не глупея, несколько лет, то опыт, приобретённый за эти последние месяцы, может мне пригодиться…”

После 1953 года дневник Шварца становится всё более откровенным и смелым. Видно, что он больше не испытывает страха перед тем, что его записи могут быть использованы против него. В них появляются воспоминания о Первом съезде писателей, о погибших друзьях, которых в 1937 году увозили “чумные повозки”.

О смерти Сталина Шварц пишет почти с будничной интонацией: “5 марта… Вчера, кончив писать, включил приемник и услышал: ‘Министр здравоохранения Третьяков. Начальник лечсанупра Кремля Куперин’ – и далее множество фамилий академиков и профессоров-медиков. Я сразу понял, что дело неладно. А когда пришла газета, то выяснилось, что дело совсем печальное – тяжело заболел Сталин… Сегодня бюллетень так же мрачен, как вчера…”

И сразу же – без паузы: “Попробую продолжать работу над прозой…”

“6 марта. Сегодня сообщили, что вчера скончался Сталин. Проснувшись, я выглянул в окно, увидел на магазине налево траурные флаги и понял, что произошло, а потом услышал радио…”

“Возвращаюсь в двадцатые годы…”

Работа над дневником становится ещё и способом самопознания. Шварц определяет свои черты: уступчивость, стремление никого не обидеть, даже презрение к себе. Встреча с Екатериной Ивановной, будущей женой, становится важным рубежом его жизни.

И хотя внешне всё выглядит ужасающе: он уходит из дома, оставляя дорогого для себя новорождённого ребёнка, он понимает, что невозможно жить без любви, имитируя несуществующую семью. Расплатой за такой трудный выбор будет вечная ноющая боль за дочь, постоянная тоска, страх за неё. И всё равно – она станет главным человеком его жизни, что бы ни происходило в дальнейшем.

А то переломное решение станет своеобразным рождением самостоятельного человека. В нём пробуждается чувство достоинства и осознание себя не просто как автора детских пьес и сказок, но как человека и писателя.

Та же мысль проходит через “Тень” и “Дракона” – о неразделимости добра и зла, об опасности мнимой “доброты”, за которой может скрываться податливость злу.

“Мы, как никто, чувствовали ложь. Никого так не пытали ложью. Вот почему я так люблю Чехова, которого Бог благословил всю жизнь говорить правду. Правдив Пушкин. А ложь бьет нас, и мы угадываем всех её пророков и предтеч…”

Правду можно говорить – хотя бы себе. Он пишет на даче в Комарово, рядом друзья, но с горечью признаёт: настоящих друзей так и не приобрёл.

“Дружил я с Олейниковым, но, в сущности, дружба с этим странным человеком кончилась году в 25-м (познакомились мы в 1923-м). После этого много было всякого. Бывало,