Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Понимание “души природы” у Шварца складывалось свободно и органично, в духе Пушкина и Толстого. Он не просто наследует традицию, а становится её живым продолжателем – собеседником природы, почти как философ или святой. Он слышал природу и говорил с ней.

И снова – мысли о деревьях: “Чтобы вырасти из песчаной почвы, под ледяным ветром, в страшные морозы, вопреки всему развернуться, как этот клён, и подняться выше телеграфного столба – нужно иметь богатырские силы. И мне стало понятно, что этот лес не говорит… о своей силе и красоте просто потому, что ему некогда.

Выражение неточно, но я, к сожалению, боюсь запрятать себя, зачёркивать” [141].

Здесь нельзя не увидеть совпадений в мироощущении Шварца с прекрасным средневековым святым Франциском Ассизским. Ведь понимание бессловесного языка природного мира, почтительное уважение к нему было не только уделом святых, но и художников, поэтов, писателей, которые чувствовали связь со всем сущим миром острее, чем обычные люди. И Шварц был наделен подобным слухом и зрением. Разговоры святого Франциска с рыбами, птицами и деревьями и разговоры героев Шварца с котами, собаками, ослами существуют в одной системе координат.

Евгений Львович умел смешить нас разнообразными выдумками и рассказами, – вспоминал его друг Владислав Глинка. – Он удивительно подражал крикам ворон и лаю собак, так что вороны слетались к нам, а собаки за заборами отвечали лаем и виляли хвостами, всматриваясь в двуногого собрата [142].

Григорий Козинцев вспоминал, как однажды Шварц с радостью сказал ему, что остался доволен вчерашней работой: весь день не вставал от стола и, наконец, после долгих мучений, ему удалась реплика дерева. Самому Козинцеву, по его признанию, тогда не показалось, что сочинение текста для дуба или сосны представляет особый интерес. Но со временем, когда Евгений Львович читал ему свои новые страницы – результат большого труда, – становилось очевидно, насколько драгоценными были эти слова.

В детской сказке “Два клёна”, где два брата превращены в деревья, Шварц на этом превращении и умении их слышать и понимать строит сюжет своей пьесы. И в конце, пережив все испытания и вернувшись в человеческий облик, братья говорят деревьям:

Прощайте, деревья-друзья, не обижайтесь, нам домой пора.

ДЕРЕВЬЯ (шелестят негромко, но явственно). Прощайте, прощайте, братцы клёны! Не обижайте нас! Не забывайте, что мы живые. Не разучитесь говорить по-нашему, когда домой вернётесь.

ФЕДОР. Никогда не разучимся!

И в раю деревья будут сопровождать души, надеялся Шварц.

“В раю ты будешь говорить с деревьями, но они будут сопровождать тебя, оставаясь на месте в своём времени – иначе они перестанут быть деревьями” [143]. Рай в представлении Шварца – это такое место, где всё становится понятно, где наконец находится общий язык с миром. На земле этого не происходит, но в раю так и будет.

“Выберут делегатом на съезд – хлопотливо. Не выберут – ещё хуже”

В 1954 году во время своих комаровских прогулок Шварц не раз задавался вопросом, был ли он за последние пять лет хоть когда-нибудь счастлив. Это было страшное время. Настолько страшное, что временами ему хотелось умереть. Но страх был не за себя.

“Конечно, великолепное правило: ‘Возделывай свой сад’, но если возле изгороди предательски и бессмысленно душат знакомых, то, возделывая его, становишься соучастником убийц. Но прежде всего – убийцы вооружены, а ты безоружен, – что же ты можешь сделать? Возделывай свой сад. Но убийцы задушили не только людей, самый воздух душен так, что, сколько ни возделывай, ничего не вырастет. Броди по лесу и у моря и мечтай, что всё кончится хорошо, – это не выход, не способ жить, а способ пережить.

Заслонки, отгораживавшие от самого страшного, выполняли свою функцию. За них, правда, всегда расплачиваешься, но они, возможно, и создают подобие мужества. Таковы несчастья эти, и нет надежды, что они кончатся”.

Утешало то, что он заставил себя каждый день вести тетради. Написал рассказ о Житкове, о Чуковском, о Печатном дворе, о поездке поездом в город, об искусствоведе из Эрмитажа Владиславе Глинке, о Шкловском, о путешествии по горам. Шварц написал о себе от самого раннего детства до студенческих лет и о первой любви.

Ему казалось, что он выразил в записях всё, что мог сказать о себе, сознательно ничего не утаив.

16 декабря 1954 года открылся II съезд писателей. Прошло двадцать лет с момента предыдущего, и многие литераторы возлагали на писательское собрание надежды: после смерти вождя, на фоне кажущихся послаблений, хотелось верить, что время становится иным.

Евгений Шварц был делегатом от Ленинградской писательской организации. С каким чувством он ехал в Москву? Вероятнее всего, с настороженностью и без особых иллюзий. Все писатели были “битыми” и прекрасно знали: ничего быстро не меняется.

“Второй съезд открылся. Мы пришли в Кремль к часу. Как во сне или на картинке – всё чисто-чисто и не для проживания, а для других проявлений человеческого общества. Для молитвы? Возможно…

Москвичи всё обсуждают – кто получил гостевые на хоры, кто в партер, кто разовые. Но это почему-то не кажется кощунством. Рядом управляют государством – это дело большое, хотя бы и сказывалось в мелочах. Девушки с красными повязками – экскурсоводы. Кто-то из москвичей уверяет, что одна из них спросила: ‘Это кто, писатели или кооператоры?’ (У этих последних закончился сегодня съезд.) Вряд ли.

Прерываю рассказ о вчерашнем праздничном дне, чтобы перейти к сегодняшним будням. Полевой в своём докладе достаточно безобразно, цитируя всё того же Нагишкина, обругал меня”.

Шварц упоминает своего преследователя Дмитрия Нагишкина. В апреле 1952 года на Всесоюзном совещании по вопросам детской литературы Шварц выступал с докладом о театре для детей и роли сказки в детском театре. А уже на следующий день, 18 апреля, хабаровский писатель Нагишкин публично подверг его критике. Шварц записал в дневнике: “Выступление его меня глубоко оскорбляет”.

Дмитрий Нагишкин продолжил наступление в директивном сборнике “Советская детская литература”, где в докладе “О задачах советской художественной сказки” разоблачал “формализм” в произведениях для детей. Он называл три “вредные” сказки: “Королевство кривых зеркал” Виталия Губарева, “Сказку о потерянном времени” Шварца и “Бибигон” Корнея Чуковского. Сказки, по его словам, “не разрушают веру в волшебное, а утверждают её, тем самым искажая облик советского человека, дают искривлённую картину советской действительности”.

Согласно Нагишкину, советский ребёнок не должен верить в волшебство – его следует искоренять. Нагишкин, забытый сегодня автор советского романа “Сердце Бонивура”, был в начале пятидесятых переведён из Хабаровска в Ригу для идеологического укрепления журнала “Советская Латвия”. Позже перебрался в Москву. Спустя