Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

“Приходит Пантелеев, – пишет Шварц в 1950 году. – Глубоко задевший меня разговор о пьесе ‘Медведь’, которую я дал ему почитать вчера. Задело меня то, что он сказал: ‘В пьесе, как и в тебе, мне многое нравится, а многое и не нравится’. День рождения делается серым. (Да! Ещё до встречи с моим зоилом я поскользнулся и упал на крутом склоне, что считаю плохой приметой…)

…Как смеет Пантелеев, с которым я обращаюсь бережно, как со стеклянным, так говорить! В пьесе, видите ли, есть ‘шутки ради шутки’, ‘дурного вкуса’ и так далее. Значит, и в жизни я ему кажусь таким”.

На следующий день он вновь возвращается к этому разговору: “О пьесе Пантелеев может говорить что ему угодно, а я с этим могу соглашаться или нет, я могу огорчаться – никто не любит, когда его бранят, – но как он осмеливается говорить обо мне!

Можно говорить о невыносимых, угрожающих общественному благополучию недостатках человека, вразумлять, отрезвлять, обличать – но и он, и я знаем отлично, что ничего подобного нет у меня.

Он посмел сказать это только потому, что считает меня слабее, чем я есть на самом деле. Потому что я с ним обращаюсь бережно. Потому что он, как все почти, груб с близкими, со своими – словом, с теми, кого не боится.

Я с моим страхом одиночества надеялся, что нашёл друга. Как всегда в таких случаях, я забыл, что защищаться следует непрерывно”.

Почему Шварц так остро воспринимал критику этой пьесы? Возможно, потому, что в “Обыкновенном чуде” особенно прозрачно проявляется он сам – его характер, его внутренняя интонация, его уязвимая надежда на добро. Его герои говорят словами, которые в то жестокое и опустошённое время казались нелепыми, почти беззащитными.

В фильме Марка Захарова “Обыкновенное чудо” (1979) отсутствуют последние, самые светлые и человечные реплики Волшебника. И это связано не с цензурными ограничениями, а с тем, чтобы придать герою Янковского – Волшебника более мрачный и могущественный образ.

Время было жёсткое.

Алексей Иванович (Л. Пантелеев) писал в воспоминаниях о своих драматических различиях с Шварцем:

Связывало нас с Евгением Львовичем, по-видимому, ещё и то, что были мы с ним “прямые противоположности”. Я – нелюдим, замкнутый, молчальник. Он – весёлый, красноречивый, общительный, из тех, кто часа не может провести в одиночестве.

Он был очень легко раним. И был тщеславен.

Однако это было такое тщеславие, которому я даже немножко завидовал. В нём было что-то трогательное, мальчишеское [148].

И ещё:

Помню, зашёл у нас как-то разговор о славе, и я сказал, что никогда не искал её, что она, вероятно, только мешала бы мне.

– Ах, что ты! Что ты! – воскликнул Евгений Львович с какой-то застенчивой и вместе с тем восторженной улыбкой. – Как ты можешь так говорить! Что может быть прекраснее… Слава!

И вместе с тем это был человек исключительно скромный. Например, он никогда не употреблял по отношению к себе слова “писатель”.

– Ты знаешь, – говорил он, – сказать о себе “я драматург” я могу. Это – профессия. А сказать: “Я писатель” – стыдно, всё равно что сказать: “Я красавец” [149].

Пантелеев почти не пишет о пьесах Шварца, но высоко оценивает его воспоминания, считая их настоящими литературными достижениями. Он даже полагал, что вдохновил Шварца на эту работу.

И вот 13 мая 1952 года Шварц записывает: “Я сегодня утром кончил пьесу ‘Медведь’, которую писал с перерывами с конца 44-го года… Первый акт я написал относительно скоро. Акимов стал торопить со вторым. И вот я пошёл читать ему начало этого акта. Было это, кажется, в 47-м году. Когда я шёл по второму коридору третьего этажа, какая-то девочка из своих дверей опрокинула корзинку, пролила постное масло. Она замывала мрачно пятно.

Я пришёл к Акимову, и он очень неприятно изругал второй акт и кое-что в первом. Любовную сцену, которую я очень любил. Я оскорбился. С тех пор каждый раз, как вижу я тёмное масляное пятно на полу коридора, так вспоминаю эту несчастную читку. (Пятно сохранилось до сегодняшнего дня.)

Рассердившись, я написал второй акт заново, не прикасаясь к первому. Акимову на этот раз он понравился. Я читал два акта труппе, потом в Москве. И понял, что поставить пьесу не удастся, да и не следует.

Третий акт я пробовал писать в Сочи – в несчастное лето 49-го года. Но написал его в последние месяцы. И вот сегодня утром дописал, не веря, что это произошло”.

Премьера “Обыкновенного чуда” состоялась в январе 1956 года. Спустя долгие, тревожные, противоречивые годы.

“Обыкновенное чудо”

Мистических историй о соединении человека и зверя, особенно медведя, – великое множество. Одна из самых известных – новелла Проспера Мериме “Локис” (1869) о литовском дворянине, унаследовавшем звериные черты от своей матери, которую укусил медведь. В 1926 году по сценарию Анатолия Луначарского выходит немой фильм “Медвежья свадьба” (реж. Константин Эггерт), основанный на пьесе польского писателя Станислава Пшибышевского “Свадьба медведя” (1906).

В этом фильме девушка влюбляется в человека с двойной природой – медведя и человека – и готова выйти за него замуж, несмотря на его предупреждения, что в нём живёт неодолимая потребность убить человека. Она верит, что её любовь победит в нём зверя, и настаивает на своём. Утром после свадьбы её находят загрызенной оборотнем. Во всех этих историях общий мотив – неумолимого рока, фатума, против которого человек бессилен.

Шварц, безусловно, знал и “Локиса”, и “Медвежью свадьбу”, и многие подобные сюжеты. Но он всегда пытался разрушать трагическую предопределённость. В своей сказке он на наших глазах уничтожает рок, не позволяя ему погубить героев. В финале пьесы начинает действовать уже не Волшебник-автор, а другие, более могущественные силы. Это и есть то самое обыкновенное чудо, движущее звёзды и светила, которое, по Шварцу, способен вызвать к жизни сам человек. Это – Любовь, которая, как известно, сильнее смерти.

Но прежде чем рассказать сказку, автор обращается к зрителю и говорит важные слова: “Сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы открыть, сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь”.

Перед нами – три истории любви, отражающиеся друг в друге. Первая – история Волшебника и его жены. Ради неё, ради любви к ней он сочиняет сказку, затевает волшебные превращения своих героев. Но что он своей сказкой доказывает?

Что ради любви нужно отказаться от человеческого облика, от желания