Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

и точно, словно явление природы. Мне страшно с недавних пор, что люди сложнейшего времени, под его давлением принимавшие или не принимавшие сложнейшие формы, менявшиеся незаметно для себя или упорно не замечавшие перемен вокруг, – исчезнут… Мне страшно, что всё, что сейчас шумит и живёт вокруг, – умрёт и никто их и словом не помянет – живущих… Мне кажется, что любое живое лицо – это историческое лицо… Вот я и пишу, называя имена и фамилии исторических лиц”.

Когда-то именно эта портретная галерея дала мне, и не только мне, самое точное представление о времени, о подлинных отношениях между писателями и художниками 1920–1950-х годов. Эти образы, порой гротескные, порой лёгкие, как быстрые наброски встречаются и в дневниках Шварца.

Главное, что его отличает и придаёт особую пронзительность его взгляду на людей, – это способность различать: отделять мёртвые души от живых, распознавать упырей, вурдалаков, стукачей – и тех, кто оказался морально надломлен, потерян, обезличен временем, но всё ещё сохранял в себе человеческий облик и вызывал не осуждение, а сострадание. Потом, в сценарии о “Дон Кихоте”, он выразит это одновременное существование лиц и масок лучше всего:

Это самый трудный рыцарский подвиг – увидеть человеческие лица под масками, что напялил на вас Фресгон, но я увижу, увижу!

“Телефонную книжку” он начинает вести уже будучи больным. Его мемуарный дневник исчерпан. Он берёт в руки домашний телефонный справочник, заполненный от руки, и начинает писать серию портретов. Книжки делятся на Ленинградскую и Московскую. Благодаря необычному замыслу – создать серию портретов современников по телефонной книге, где упоминаются не только люди, но и учреждения, а также истории про любимых котов и собак – читатели получают интереснейшую галерею эпохи, подобной которой ещё не было. Конечно, она субъективна, но так же как и любые мемуары.

Первое имя – Николай Акимов. Он уже много раз о нём писал. Но вновь и вновь думает о нём, спорит с ним, пытается разгадать. Акимов для него – “человек прямой оптики, прямого действия и прямого столкновения”. Он участник бесконечной театральной “драки”, в которой нет места интриге: “…не скрывает своей любви к борьбе, не произносит лозунгов, борется честно и открыто”. Он упорен, правдив, талантлив. Но жаден до всего: до женщин, денег, успеха. Шварц пишет об этой жадности как об “экзистенциальной страсти”. Между ними – пропасть. “Сопутники, но не друзья”.

Акимов может ранить, но “доброкачественно”, – он не предаёт, он просто другой.

Портрет Эраста Гарина написан иронично, он под стать самому герою. Для Шварца это фигура то отдаляющаяся, то приближающаяся. Шварц пишет: “Легкий, тощий, непородистый, с кирпичным румянцем, изумлёнными глазами… С одной и той же интонацией всегда, и на сцене, и в жизни, с одной и той же повадкой и в двадцатых годах, и сегодня. Никто не скажет, что он старик или пожилой человек, – всё как было. Он может быть вдохновлённым, а может – деспотичным. Когда он тебя отрицает, замечаешь особую его деспотичность. Родовую”.

Эти точные и жёсткие характеристики вовсе не отменяют уважения и даже удивления перед его талантом.

Но труднее всего писать о тех, кто по-настоящему близок.

Об Ольге Берггольц, которую нежно любит, он говорит с болью и очень скупо: “Познакомился я с ней году в 29<-м>, но только внешне. Потом, в тридцатых годах, поближе, и только в войну и после перешли мы на ‘ты’. Говорить о ней, как она того заслуживает, не могу. Уж очень трагическая это жизнь. Воистину не щадила она себя. И со всем своим пьянством, и любовью, и психиатрическими лечебницами она – поэт. Вот этими жалкими словами я и отделаюсь. Я не отошёл от неё настолько, чтобы разглядеть. Но она самое близкое к искусству существо из всех. Не щадит себя. Вот и всё, что могу я из себя выдавить”.

Этот портрет не “раскрывает” Ольгу, но в этой лаконичной характеристике – глубокое уважение и невозможность прикасаться к её судьбе словами.

Он пишет очень подробно о семье прекрасного ученого Грекова и выводит интересную мысль: “Едва сосредоточишь ты внимание на жизни человека или целой семьи, как начинаешь угадывать влияние сил, задевавших и тебя, и удивляться разнообразию последствий этих влияний”.

История и взаимодействие людей в семье, их влияние друг на друга – тема, которая занимает его постоянно.

“Телефонная книжка” – это не только книга о людях, но и об учреждениях. Шварц описывает, как любимый Детгиз, “одно из его девичьих имён”, превратился в Детиздат – унылое учреждение, где “в коридорах – пустота и тишина”. Место, где когда-то звучали шутки и смех, куда приходило множество талантливых людей, превратилось в казённый дом – чинный, окостеневший, где авторов принимают неохотно и только в строго отведённые часы. Во главе издательства – директор Чевычелов, человек со странным взглядом (один глаз с прямоугольным зрачком) и в неизменной тюбетейке. Он работает здесь с 1920-х годов, раньше – в Гублите.

Шварц вспоминает эпизод с Даниилом Хармсом и Эстер Паперной, которых Чевычелов осудил за то, что они пели в учреждении. Придя к власти, он навёл строгий порядок и страх, заменив живую атмосферу архивной дисциплиной и молчанием. “Неужели пламя первых дней детской литературы оставило лишь дым, пахнущий дезинфекцией?”

Страшно пишет о Союзе писателей, в котором он состоял больше 20 лет.

Рядом с фамилиями ветеринаров рассказываются истории его любимых котов и собаки Томки. Одного из котов звали Веня. Он был назван в отместку Каверину, так как у них в семье была кошка Катька. Уже в Москве в 1944 году у Шварцев появился Кот или Котан, которому не дали имя, потому что его собирались передать знакомым, но потом к нему привязались, и он остался у Шварцев. Котан поражал всех своим особенным умом и тем, что ходил в туалет и спускал за собой воду. Собака Томка считала его сверхъестественным существом и полностью ему подчинялась. Из этих историй становится понятно, почему в пьесах Шварца животные равны людям. А иногда, как Кот Машенька в “Драконе”, проявляют гораздо больше здравого смысла и чувства собственного достоинства, нежели люди.

А в портрете актёра Колесова, который играл роль Дракона, заключена новелла о домашнем торжестве, где возникнет очень выразительная история его собаки. “Как все кобели, ведущие городской ненормальный образ жизни, он нажил нрав тёмный и раздражительный. Он уже кусал кого-то на улице из чистой горечи, ничем на подобное преступление не подвигнутый. И нынче он загадочен. Большое количество людей раздражает его, а запах кушаний радует. Он то лает, то протискивает между сидящими свою чёрную башку с белыми пятнами и косится то