Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

годы (этот принадлежит к ним), когда несчастья преследовали меня. Бывали – лёгкие, и только. Настоящее счастье, со всем его безумием и горечью, давалось редко. Один раз, если говорить строго. Я говорю о 29-м годе…”

В октябре: “Пока я болел, мне хотелось умереть. Сейчас не хочется, но равнодушие, приглушённость остались. Словно в пыли я или в тумане. Вот и всё…”

В ноябре: “Прошли праздники. Я их не заметил, как и подобает лежачему больному. Я, в сущности, лежу уже десятый месяц. И не узнаю себя. Я долго чувствую. Всю ночь могу думать об одном и том же. Как бы это ни было мучительно”.

Друзья приезжали, навещали. Помогала Марина Чуковская: переворачивала, меняла простыни. Но писать он больше не мог. Пульс – 220, давление – под 200. И в какой-то момент аорта не выдержала. Он умер 15 января 1958 года.

С Екатериной Шварц после ухода Евгения Львовича была Екатерина Заболоцкая. Утешала, помогала разбирать бумаги. Потом уехала в Москву.

Ольга Борисовна Эйхенбаум вспоминала, что Екатерина Ивановна вскоре пыталась покончить с собой. Первый раз у неё не получилось.

Позже Екатерина Ивановна отрицала попытку самоубийства, говоря, что дала слово Женечке и никогда об этом даже не думала.

А вот второй раз похоже на случайность. Я звонила ей в этот же вечер, она говорила, что собирается в Москву, спрашивала, что мы будем делать летом и т. д. <…> В последнее время ей выписали очень сильное средство – нембутал. Она принимала по 3–4 таблетки, и ей не помогало. В этот раз она, наверно, перебрала. Умерла сидя, пыталась встать или ещё что-то. В первый раз в квартире была Нюра, она и вызвала неотложку, а на этот раз никого не было – так она и умерла [155].

В 1963 году, спустя пять лет после смерти мужа, приведя в порядок его архив и издав сборник пьес, Екатерина Ивановна ушла из жизни.

“Ничего не поделаешь. Жизнь идёт, хоть ты тут умри”

Мир остался без Евгения Шварца.

Книгу “Мы знали Евгения Шварца” начали составлять спустя несколько лет после его смерти. И как много людей захотели рассказать о нём! Вспомнить его шутки, его тексты, его редкое умение делиться той самой “бессмысленной радостью бытия”.

Николай Акимов, как только появилась возможность, восстановил на сцене Театра Комедии “Тень” и вновь поставил “Дракона”. Публика ломилась в театр.

Газеты – напротив – язвили: мол, снова этот разоблачённый, никому не интересный антисталинизм. Ведь его уже не было. Шёл 1962 год. Казалось, всем было ясно, что такое не повторится. Власть раздражало, что в фигуре Бургомистра зрителям мерещился Хрущёв. Спектакль сняли с репертуара.

Акимов прожил ещё десять лет. “Как-то Акимов спросил у друзей: ‘Знаете, как я умру? Я приду после спектакля домой, надену пижаму, лягу в кровать, почитаю французский роман – и умру’. Предсказание сбылось почти полностью. Он поехал в Театр сатиры на премьеру “Тени”. Жил в номере гостиницы “Пекин”. Утром, когда стали к нему стучать, Акимов не открыл. Когда взломали дверь, он лежал в постели в ночной пижаме и в руках у него был восьмой номер “Иностранной литературы”, открытый на романе Жоржа Сименона “Тюрьма” [156].

Это случилось в 1968 году.

Надежда Кошеверова начала снимать фильм по неоконченному сценарию о двух братьях – ещё одной переработке “Голого короля”. В окончательном виде фильм получил название “Каин XVIII”. Сценарий дописал гениальный, давно молчавший драматург Николай Эрдман.

Режиссёр Григорий Козинцев пытался получить разрешение на экранизацию “Дракона”. Начальство так боялось его желания браться за сомнительную пьесу Шварца, что разрешило ему снимать “Короля Лира”.

Друзья и соратники Шварца покидали этот мир один за другим. В июле 1958 года умер Михаил Зощенко. Пантелеев отвечал на горестное письмом Лидии Чуковской: “Вы пишете: ‘Какая это потеря для нашей литературы!’ Зощенко был потерян для нашей литературы 12 лет назад. Он сам это понимал. Ещё тогда, в 1948 году, он сказал Жене Шварцу: ‘Хорошо, что это случилось сейчас, когда мне уже исполнилось 50 лет и я сделал почти всё, что мог сделать’ ”. [157]

Осенью 1958 года от второго инфаркта умер Николай Заболоцкий. “Очень меня ударила смерть Заболоцкого. И подумайте: все его друзья молодости уже умерли: Шварц, Хармс, Введенский. Он был последним на этом кусте, весь куст – вырыт” [158].

В 1959 году на вечере Анатолия Мариенгофа скоропостижно скончался Борис Эйхенбаум, любимый друг и сосед.

В 1967 году – Юрий Герман, который когда-то так весело рассказывал Шварцу о собственном первом инфаркте, но умер от другой, страшной, болезни.

В 1968-м ушёл Леонид Малюгин.

Вышла книга “Мы знали Евгения Шварца”, затем сборник пьес. Тогда многие впервые прочли его “Голого короля”, “Тень” “Дракона”. Лидия Чуковская вспоминала, как изумил “Дракон” Корнея Ивановича. Он постоянно читал всем отрывки оттуда.

То тут, то там стали возникать вопросы, как же он мог всё это написать?

Пытались разгадать загадку Шварца. И точнее всего эти вопросы ставили люди, близко его знавшие и продолжающие размышлять о нём.

В письме к Л. Пантелееву Лидия Чуковская так писала об этом:

Но знаете, что мне осталось неясным? Из сборника я не поняла того, чего не понимала в жизни, была ли в Евгении Львовиче – смелость? Я знала его долго, но более издали, чем вблизи; понимала, что он добр, деликатен, мягок; очень чувствовала силу его артистического очарования, его редкостного дара. Но иногда мне казалось, что юмор его был в жизни щитом, некоторой формой душевной уклончивости, способом самоохраны. В его пьесах это не так – ну а в жизни? Я не знаю [159].

“Был ли он СМЕЛ? – отвечает ей Пантелеев. – Не помню, кажется, у Сервантеса я прочёл когда-то запомнившуюся мне испанскую поговорку: ‘Никто не может сказать о себе: ‘я храбр’, но некоторые могут сказать: ‘я был храбр’. Да, я знаю случаи, когда Евгений Львович проявлял (перебарывая лень и трепет душевный) настоящую храбрость, шёл и вступался за людей даже не очень близких ему. Но вместе с тем есть большая доля правды и в том, о чём пишете Вы, – иногда ЮМОР ЕГО становился именно таким, защитным, самоохранительным.

Но, скажите, кто из нас, проживших сталинские годы и оставшихся тут, может сказать: я – храбр?! Да, я знал много смелых людей: Вас, Т. Г. Габбе, Ф. А. Вигдорову, Р. Васильеву, А. А. Ахматову, М. М. Майслера… Список можно продлить. Но разве не было у каждого из названных какого-нибудь щита или другого средства самоохраны? Пожалуй,