Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

его шестидесятилетие. Актёры и литераторы говорили ему всякие приятности – как всегда на всех юбилеях. Зощенко, уже седой сказал примерно так: – Я стал старше и больше не требую от людей ни доблести, ни чести, ни отваги. Я требую от них только приличия. Позвольте вам сказать, Женя, что вы очень приличный человек [153].

В дневнике Шварц особенно подчёркивал, как слова Зощенко примирили его с юбилейными хлопота-ми и славословиями. Для него было важно, что именно Зощенко – человек, переживший тяжелейшую травлю со стороны писательского сообщества, сказал эти слова.

Как ни старался Женя увильнуть, а юбилей был грандиозный, – рассказывала Ольга Борисовна Эйхенбаум. – Отец в своё время правильно сделал, что уехал от юбилея. Он говорил, что юбилеи отнимают последние силы. Правда, в Союзе было очень весело, адреса в основном были шуточными, кроме некоторых официальных. Насколько в Союзе было весело, настолько грустно было на банкете в “Метрополе”. Выступил Зощенко с невероятно грустной и очень трогательной речью. Он говорил чудесно о честности, о подвиге его жизни.

Его учителя и строгие наставники юности – Корней Чуковский и Самуил Маршак – приветствовали его нежными посланиями.

“Вы уже многие годы согреваете бесчисленные сердца соотечественников, и всё это, конечно, превосходно”, – писал ему “старинный почитатель и друг Корней Чуковский”.

Маршак прислал телеграмму и звуковое письмо (которое погибло в пожаре Дома литераторов).

Шварцу приходили письма и стихотворные послания от коллег и современников – он честно отвечал каждому. Удивительно, как внезапно он стал всем нужен.

“Сейчас прихожу в себя, – писал он в постели, уже после того, как его состояние вновь ухудшилось. – Юбилей – обряд грубый… Когда кричат: ‘Качать его! Ура’, то наименьшее удовольствие получает тот, кого качают”.

Бессмысленная радость бытия

Один из сквозных повторяющихся мотивов в жизни Евгения Шварца – непостижимое, внезапное предчувствие счастья. Оно посещало его внезапно, в самые обычные, ничем не примечательные моменты – в трамвае, на улице, в магазине. И тогда с ним происходило что-то особенное, почти чудесное: “…веселел до безумия и заражал своей весёлостью даже свирепых моих друзей”.

Этот божественный дар, верил он, был дан ему не только ради него самого – но и для того, чтобы утешать других. Беспричинная радость, радость бытия как такового становилась для него доказательством чуда. Позднее он соединит в одном стихотворении ощущение этой “бессмысленной радости” с ясным предчувствием ухода:

Бессмысленная радость бытия.

Иду по улице с поднятой головою.

И, щурясь, вижу и не вижу я

Толпу, дома и сквер с кустами и травою.

Я вынужден поверить, что умру.

И я спокойно и достойно представляю,

Как нагло входит смерть в мою нору,

Как сиротеет стол, как я без жалоб погибаю.

Нет. Весь я не умру. Лечу, лечу.

Меня тревожит солнце в три обхвата

И тень оранжевая. Нет, здесь быть я не хочу!

Домой хочу. Туда, где я бывал когда-то.

И через мир чужой врываюсь я

В знакомый лес с берёзами, дубами,

И, отдохнув, я пью ожившими губами

Божественную радость бытия.

Думая о том, что придётся оставить мир, он переживал не только за себя. Его больше всего печалило, что вместе с ним уйдёт множество неописанных им лиц, характеров, судеб. Уйдёт мир детства и юности, мир, который он хранил с такой любовью и тоской. Покидать его было мучительно. Иногда он просыпался с жалостью – не к себе, ко всему миру, к тому, что существует в бедах, в страданиях, в утрате смысла.

И всё же он продолжал заглядывать за границу этого мира, как бы примериваясь к иному, грядущему: “В раю прекрасные вещи не будут требовать, как настоятельно требуют у меня теперь, чтобы я отозвался на их великолепие. Их требование тревожит меня не меньше, чем крик о помощи. В раю ты немедленно найдёшь форму – скажешь молитву (не просьбу, а именно молитву), достойную того, к кому она обращена… Всё в раю будет таким же, как на земле, только живее и ближе” [154].

Последняя осень

28 августа 1957 года Шварцы возвращаются в Ленинград.

“Вчера мы вернулись в город. Поехали в Комарово 24 июля, вернулись 29 августа, и половину этого времени, да что там половину – две трети, болел да болел. И если бы на старый лад, а то болел с бредом, с криками (во сне) и с полным безразличием ко всему, главным образом к себе, – наяву ко мне никого не пускали, кроме врачей, а мне было всё равно”.

Алексей Иванович Пантелеев вспоминал, что Евгений Львович не раз признавался ему в своей ненависти к Комарово, говоря, что эти места губительно на него действуют. Последние два года он ездил туда лишь ради Екатерины Ивановны, которая любила свой голубой домик, маленький сад, цветы, выращенные собственными руками. Но Шварц не мог относиться к этому месту с теплом – хотя бы потому, что именно в Комарово случился его первый инфаркт, и там же начались все его болезни. Ходили слухи, будто здешний климат вреден для сердечников. Была ли в них правда, Пантелеев не знал, но был уверен, что Шварц верил: в городе ему станет легче. Его мнительность и внушаемость играли здесь не последнюю роль.

В разгар болезни в Комарово к Шварцу и Екатерине Ивановне приехала Екатерина Заболоцкая. Она помнила всё добро, которое ей сделала эта семья, как в самые тяжелые дни оказалась рядом, помогала с детьми.

Шварц, конечно, знал – знал, что она ушла от Николая Заболоцкого, знал, что её верное и преданное сердце принадлежит теперь Василию Семёновичу Гроссману. Об этом удивительном романе уже говорили и в Москве, и в Ленинграде. Екатерина Ивановна не скрывала ничего, не таилась – она была открыта и при этом страдала. А Шварц написал о ней в своей “Телефонной книжке” нежнейшие слова – скорее всего, зная эту историю. Она всю жизнь была верна мужу, служила ему, но и ей самой были нужны любовь и нежность.

Когда Шварц снова смог писать, он начал подводить итоги – как будто чувствовал: это необходимо. В августе-сентябре 1957 года он писал: “Я никого не предал, не клеветал, даже в самые трудные годы выгораживал как мог попавших в беду. Но это значок второй степени, и только. Это не подвиг. И, перебирая свою жизнь, ни на чём я не мог успокоиться и порадоваться. Бывали у меня