Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

class="p1">Когда Козинцев задумал экранизацию “Дон Кихота”, он не представлял в роли сценариста никого, кроме Шварца. И когда позвонил ему и предложил работу, Шварц был счастлив:

“Хожу теперь и мечтаю… Сделать так, чтобы, не отступая от романа, внешне не отступая, рассказать его заново”.

Он и вправду рассказал другую историю – не ту, что была написана Сервантесом в начале XVII века. Это была история одинокого интеллигента, противостоящего обывательскому миру. Его друг Санчо Панса – простой и верный спутник, каждый раз пытается вырвать его из жестокой реальности.

24 сентября 1954 года Шварц записал в дневнике: “А хочу я рассказать следующее: человек, ужаснувшийся злу и начавший с ним драться, как безумец, – всегда прав. Он умнеет к концу жизни. Умирает Дон Кихот с горя. И потому что отрезвел, то есть перестал быть Дон Кихотом. Можно и пересказать весь роман, не отступая ни на шаг. Введя историка или автора. Или голос. Или разговоры на перекрёстках. Или экономку в придорожном трактире, где собирает она о своём господине новости. А в финале, который я хотел дописать, я могу сказать что угодно, если после слов Дон Кихота о том, что он Алонсо Добрый, мы услышим голос, говорящий: ‘Так, по некоторым слухам, кончилась история Дон Кихота. Но с другой стороны – тысячи тысяч людей утверждают, что Дон Кихот живёт. Как же это? Почему? Потому что Дон Кихот выехал в четвёртый раз, как нам кажется. Как нам удалось узнать’. И идёт финал, придуманный нами. О святости мечты”.

16 апреля 1955 года Шварц закончил и сдал сценарий “Дон Кихота” в трёх экземплярах в сценарный отдел студии “Ленфильм”.

У Сервантеса Дон Кихот проходит путь от пародийного, комического и нелепого персонажа до трагического героя, сражающегося со Злом. У Шварца он с самого начала – фигура света, правды, веры; персонаж, родственный героям его пьес – Учёному из “Тени” и Ланцелоту из “Дракона”. Его реплики становятся продолжением главной шварцевской темы: достоинства, святой простоты, сопротивления злу. И даже когда Дон Кихот подвергается жесточайшим издевательствам, которые для развлечения устраивают с ним во дворце, он и тогда не теряет веры в людей.

Если у Сервантеса в финале Дон Кихот умирает как “исцелившийся”, раскаявшийся в своём безумии человек, то у Шварца он умирает, не утратив веру в добро и справедливость. Его невозможно “вылечить” – потому что болен не он, а мир. И остаётся вопрос: а нужен ли людям Дон Кихот? Смешной, беззащитный, кидающийся наперерез злу, которое повсюду. Шварц отвечает: да, нужен.

Сквозь историю литературы и культуры проходят редкие, почти чудесные фигуры – герои, в которых воплощены свет, сострадание и безусловная вера в добро. Христос, Дон Кихот, мистер Пиквик, князь Мышкин, Ланцелот у Шварца. Эти имена образуют единую, незримую цепь. Они наивны и сильны, смешны и трагичны. Написать такого героя – искусство, граничащее с чудом. Шварц к нему прикоснулся.

В финале сценария к Дон Кихоту приходят друзья – с просьбой не умирать:

АЛЬДОНСА (ДУЛЬСИНЕЯ). А как же я? Нельзя, сеньор, не умирайте. Простите, что я так говорю, простите меня, необразованную, но только не умирайте. Пожалуйста. Уж я-то сочувствую, я-то понимаю, как вы устали, как болят ваши натруженные руки, как ломит спину. Я сама работаю с утра до ночи, понимаю, что такое встать с постели, когда набегаешься до упаду. А ведь приходится!

Не умирайте, дорогой мой, голубчик мой! Мы работаем, надрываемся из последних сил с детства до старости. Нужда не велит присесть, не даёт вздохнуть, – и вам нельзя. Не бросайте меня. Не умирайте, не надо, нельзя!

Дульсинея исчезает, и тотчас же в цветущих ветвях миндального дерева показывается красное лицо Санчо Пансы.

САНЧО. Ах, не умирайте, ваша милость, мой сеньор! А послушайтесь моего совета и живите себе! Умереть – это величайшее безумие, которое может позволить себе человек. Разве вас убил кто? …Вперёд, сеньор, вперёд! Ни шагу, сеньор, назад!

И Дон Кихот – не умирает. Он вдруг оказывается в рыцарских доспехах, перешагивает через подоконник и вместе с Санчо мчится по дороге под луной:

ДОН КИХОТ. Сражаясь неустанно, доживём, доживём мы с тобою, Санчо, до золотого века. Обман, коварство и лукавство не посмеют примешиваться к правде и откровенности. Мир, дружба и согласие воцарятся на всём свете. Справедливость уничтожит корысть и пристрастие. Вперёд, вперёд, ни шагу назад!

И дальше следует ремарка:

Всё быстрее и быстрее скачут под луной славный рыцарь Дон Кихот Ламанчский и верный оруженосец его Санчо Панса.

Но мы не слышим этих авторских слов. Они существуют только в сценарии – их нет в фильме.

И в них мы неожиданно почувствуем интонацию финальных страниц романа Михаила Булгакова “Мастер и Маргарита”.

Последний полёт.

Юбилей – обряд грубый…

Все эти годы Шварц тяжело болеет сердечной болезнью. Один инфаркт следует за другим – в 1955 году, затем в 1956-м. Он не мог присутствовать на съёмках фильма “Дон Кихот”.

Они переписывались: Козинцев снимал картину в Коктебеле, в Крыму, а Шварц оставался в Ленинграде.

В октябре 1956 года Евгению Львовичу исполнилось шестьдесят. К юбилею вышел первый сборник его пьес. Театры готовили постановки, телевидение – передачи. В Ленинграде, в Доме писателей, планировалось торжество, которого он боялся. Незадолго до дня рождения Шварц записал в дневнике: “Смутно на душе. Пробую для себя подвести итоги – и данных нет. Я не понимаю (когда перестаю писать) собственную работу. А пока пишу, склонен восхищаться, потому что вижу не то, что хотел сказать. Я не знаю многого, потому что эти заслонки путают чувства. И нет ни одного человека, которому я верил бы, если он хвалит меня. Зато любая брань меня задевает больно и надолго. Я знаю очень мало и многого не хочу знать. И я не стал взрослым по уклончивости, легкости и слабости характера, когда вдруг выяснилось, что я старик”.

Накануне юбилея Шварц лежал дома. Его навестил Малюгин и попытался поговорить о здоровье и самочувствии, но Шварц уклонился от этой темы. Он расспрашивал Малюгина о его поездке в Лондон. А Малюгин стал рассказывать Шварцу о том, как побывал в Майкопе – городе его детства. Шварц не был там с юности. И, поднявшись с подушек, крикнул Кате, что хочет поехать на юг, к морю. Но потом сказал вслух самому себе: “Поздно”.

Малюгин, чтобы разрядить тяжёлую атмосферу, сказал: “Тебе нельзя уезжать отсюда, как-никак ты уже достопримечательность Ленинграда”. “Уценённая достопримечательность”, – ответил Шварц.

Николай Чуковский вспоминал:

В Ленинграде, в доме Маяковского <Дом писателей им. В. В. Маяковского. – Н. Г. >, отпраздновали