Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

завела. Но знакомые Шварца относились к ней с уважением и подчеркнутой симпатией. Особенно ценила её умение прийти на помощь в трудную минуту Екатерина Заболоцкая: её дети, Никита и Наташа, в предвоенные и военные годы бывали, а порой и жили в доме Шварцев (Заболоцкая ездила в ссылку к мужу) и тогда о них заботилась Екатерина Ивановна. Однако дочь Эйхенбаума, искренне любившая Шварца, видела её иначе:

Он жил жизнью домашней, странной. У него была очень красивая жена, но она не любила людей, всё время занималась своей красотой – всегда намазанная, с длинной косой.

Мне кажется, Женя последнее время страдал от её характера.

Когда я читаю его письма к ней, мне становится не по себе: почему они какие-то извиняющиеся, за что он всё время как будто просит простить его?

Женя ходил в магазин, Катя – никогда. Он брал саквояж и всё покупал, обычно в “Елисеевском” гастрономе, это была его обязанность.

Катя, когда у них появились деньги, ходила по антикварным магазинам и покупала там фарфор, всякие чашечки, тарелочки.

Она не облегчала Жене жизнь, хотя любила его очень [150].

Вот так подчас люди видят только внешнее – не догадываясь о глубине отношений. Шварц как будто отвечает и другим и себе, рассказывая о том, как он встретил Катю, закрытую, измученную, и сумел оттаять её душу.

“…И в самом деле, она успела столько пережить и столько проболеть, что хоть умирай.

Она, со своей редкой красотой, привлекала к себе людей, как на грех, либо ничтожных и глупых, либо робких, либо живущих легче, чем она, либо уж форменных подлецов.

И нельзя сказать, чтобы они обижали её. Большинство не осмеливалось на это. Остальных она держала в руках.

Но жизнь её сложилась так, что, когда мы встречались, то ей и в самом деле было всё равно… Одни глаза, вечная молчаливость… Она спокойно поглядывала на жизнь, уверенная, что она кончается.

И всё помалкивала. И забиралась на диван с ногами и поёживалась.

Ждала, что будет спокойно. Хоть смерть” [151].

В “Телефонной книжке” в 1956 году он пишет: “В те дни я, уклончивый и ленивый и боящийся боли, пошёл против себя самого силою любви.

Я сломал старую свою жизнь и начал новую. И в ясности особенной, и как одержимый, как в бреду. Всё это было так не похоже на меня, что я всё время думал, что умру.

И в самом деле, старая жизнь моя осенью < 1928 года> умерла окончательно – я переехал к Катюше.

Тогда Наташа четырёхмесячная с матерью и бабушкой и Колей жили в Токсове.

Жил там же Маршак с семьёй.

Ещё какие-то знакомые появились там и исчезли, как призраки ушли со старой жизнью.

Особенно напряжён и даже страшен был июль <1929>, когда заболела Катя.

Мы ждали ребёнка, но кончилось это ожидание бедой, и я отвозил её в больницу.

И, вернувшись, она всё температурила, и ей вспрыскивали морфий, и так же вдруг она поправилась. Худенькая, словно не имеющая веса, с огромными глазами, удивительно красивая.

И кроткая, вся ушедшая в любовь. Самоотверженно и просто.

И когда уезжал я в Токсово, провожала она меня на вокзале… Она шла за вагоном по дощатому перрону, пока поезд не наберёт хода.

И вагон бежал над городом по высокой насыпи. Ревели моторы во дворе авиационного завода. За окнами серых корпусов какой-то больницы двигались люди в белых халатах.

Мы пролетали по мосту над шоссе – и всё у меня было окрашено, пронизано тем новым, до смертельной силы новым чувством.

Да и в самом деле, я старый, прежний умирал, чтобы медленно-медленно начать жить. До тех лет я не жил.

Вероятно, вся толпа, все пассажиры были другими, масса мелочей, определяющих быт, были другими. Наступал конец нэпа, конец двадцатых годов.

Но всё с тех пор менялось так постепенно и неуклонно, что я не вижу этой разницы.

А она, конечно, очень велика. И перемены продолжаются.

Давно ли я записал, что электричка гудит низким, как бы влажным голосом, напоминающим теплоходы. А сегодня свистит она, словно детский свисток”.

Она дала ему то, в чём он нуждался, – любовь, ставшую основой его жизни, основой творчества.

В 1956 году, предчувствуя близость своего ухода, Шварц, перенёсший за год до этого инфаркт, услышал от неё: “Давай возьмёмся за руки и уйдём. В какую-нибудь другую жизнь. Вместе”.

И он сам спрашивал себя: “Куда мы забрели с возрастом? Как далеко мы ушли от самих себя, от прежней близости, от прежней жизни?

Мне всё чудится, что возраст мой – недоразумение, что, если постараться, всё можно наладить, исправить. И Катя это выразила, предложив взяться за руки и уйти”.

Они прошли долгий путь: от осени 1928 года, когда рванулись навстречу друг другу – через муки и сомнения 1937 года, через блокаду, когда были готовы погибнуть вместе под бомбёжками, – до той тесной, последней близости, когда без него она не смогла жить.

“Телефонная книжка” – портретная галерея эпохи

Весной 1955 года Евгений Шварц с женой перебрались в новую ленинградскую квартиру на Малой Посадской улице. Это была его последняя квартира.

“Пишу я всё это на новой квартире… Живём мы теперь на втором этаже дома № 8, кв. 3. Двадцать один год прожил я на старой квартире, по каналу Грибоедова. И всё чего-то ждал. Здесь вдвое просторнее. Три комнаты, так что у Катюши своя, у меня своя, а посредине – столовая. Как это ни странно, почему-то не жалею я старую квартиру”.

Ольга Эйхенбаум вспоминала, как раньше, когда их квартиры находились через площадку, Евгений Львович часто заходил к ним, мешая её отцу, литературному критику Борису Михайловичу Эйхенбауму, сосредоточиться. Шварц, по её словам, обладал удивительной способностью работать где угодно – “выходил к гостям, шутил, исчезал, затем снова появлялся и вдруг говорил, что может прочитать кусок, который только что написал”. Её же отец “молился, чтобы только не зашёл Шварц”, потому что даже малейшее движение выбивало его из колеи. И всё же он очень его любил.

В этой новой квартире Шварц начал писать свою “Телефонную книжку”. Сначала это был просто список, альбом памяти. Работа над “Телефонной книжкой” стала попыткой удержать людей, не дать им исчезнуть, оставить живыми – с их чертами, голосами, переменами. И вот психологические портреты гениальных художников и обычных встречных сменяются картинами их незаметной, но неотвратимой трансформации.

24 марта 1955 года он записывает: “Я пишу о живых людях, которых рассматриваю по мере сил подробно