Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

И вдруг Борис Полевой – один из самых влиятельных писателей того времени – повторил на съезде пустые и ничтожные обвинения Нагишкина: в формализме, в искажении образа советского ребёнка, о вреде фантастического. Это было как пощёчина. Шварца снова унизили публично.

Вступилась Ольга Берггольц:

Театры жалуются на отсутствие репертуара, а у нас существует такой мастер драматургии, даже “не вошедший в обойму”, как Евгений Шварц. Напрасно товарищ Полевой говорил о нём только как об инсценировщике. Это талант самобытный, своеобразный, глубоко гуманный. У него ведь не только пьесы для детей. Однако его пьесы для взрослых лежат, их не ставят, о них не пишут… [144]

Её выступление, а затем и публикация доклада в “Литературной газете” мгновенно изменили атмосферу.

“В фойе обступили меня прежние товарищи и смотрели как на незнакомого прежде”.

Далее произошло не менее странное событие:

“Я шёл с Пантелеевым, и вдруг Володя Беляев сказал: ‘Вас-то мне и надо. Идём, идём сниматься’. Съёмки для кино у нас происходят в эти дни непрерывно – то в зале, то в фойе. То ораторов снимают, то публику. Медленно разгораются, набирают свет юпитеры, прожектора слепят глаза, раздаётся мерное рокотание киноаппаратов. И через некоторое время свет так же медленно угасает.

Когда Володя остановил нас, мы услышали: ‘Стойте, стойте, погодите включать свет’. И появился Полевой. Увидев меня, он, длинный, но начинающий полнеть, мертвенно бледный, черноглазый с приспущенными веками, черноволосый, добродушно захохотал и сказал: ‘Он со мной не захочет сниматься!’

И завязался разговор, из которого я понял, что, кроме убийц из ненависти или по убеждению или наёмных, есть ещё и добродушные. По неряшеству.

‘Я же вас выругал всего за одну сказочку’, – и так далее”.

ОХОТНИК. Осел! Настрелять бы… Как начнут они там внизу обсуждать каждый мой выстрел – с ума сойдёшь! Лису, мол, он убил, как в прошлом году, ничего не внёс нового в дело охоты. А если, чего доброго, промахнёшься! Я, который до сих пор бил без промаха? Молчи! Убью! (Очень мягко.) А где же мой новый ученик?..

Позднее, уже после смерти Шварца, Берггольц снова вспомнила об этой несправедливости в сборнике “Узел”:

А вас ли уж не драконили

разные господа

разными беззакониями

без смысла и без суда.

Но в самые тяжёлые годы

от сказочника-поэта

мы столько слышали свободы,

сколько видели света.

Цензура вычеркнула эти строки из вёрстки красными чернилами.

На съезде случилась ещё одна трагедия: смерть Михаила Эммануиловича Козакова – писателя, отца актёра Михаила Козакова, восходящей кинозвезды.

“Вечером (Полевой обругал меня утром) услышали мы уже о настоящем несчастье – умер бедный Миша Козаков. Он встретил нас на вокзале, был значителен, мил и не казался более, чем обычно, больным. Вчера утром он пошёл за билетом в Союз – за пропуском на заседание в Кремль – и почувствовал себя на улице дурно. Его привезли домой, а сегодня он умер”.

Шварц позже подробно расскажет эту историю в “Телефонной книжке”. Она характерна: Козаков не получил приглашения на съезд. Это его испугало – он воспринял это как знак забвения, как сигнал, что его исключают из писательского сообщества. Он обивал пороги, добивался билета и получил его. Но стресс его подкосил. Хоронили Михаила Козакова прямо во время съезда.

Мрачно отозвался о писательском собрании Александр Твардовский, он записал в дневнике 27 декабря 1954 года:

Две недели съезда, который сам себя съел, т. е. изжил, обнаружил свою никчемную громоздкость, которая стала очевидной даже для тех, кто, может быть, ждал от него чего-нибудь. <…> И вместе со всем тем, что изнуряло душу все эти дни, что обрыдло, как гнусный голос Суркова, – освобождение. Ничего этого не страшно, ничего и не нужно, раз нельзя переиначить. Остается делать дело, искать радость в нём только, не тешиться иллюзиями [145].

“Я эту пьесу очень люблю…”

Ещё в 1952 году произошло важное событие: Евгений Шварц завершил работу над пьесой “Медведь”, которая в окончательной редакции получила название “Обыкновенное чудо”. “Эту пьесу я очень люблю, прикасаюсь к ней с осторожностью и только в такие дни, когда чувствую себя человеком”.

Работа над пьесой началась сразу после “Дракона” – в 1944 году. Но шла мучительно тяжело.

В январе 1946 года он записывает: “Вот и пришел Новый год. Сорок шестой. В этом году, в октябре, мне будет пятьдесят лет. Живу смутно, пьеса (‘Медведь’) не идёт. А когда работа не идёт, то у меня такое чувство, что я совершенно беззащитен и всякий может меня обидеть…”

Он устраивал читки среди друзей, но реакция оказывалась неоднозначной. Это болезненно отзывалось в нём и порой вовсе останавливало работу. Хотя многим пьеса нравилась.

Вот как вспоминал Михаил Козаков-младший, будущий актёр, а тогда ещё подросток:

В 48-м году Е. Л. Шварц читал друзьям свою пьесу “Обыкновенное чудо” – называлась она тогда “Медведь”. Происходила читка в Комарове, бывших Келломяках, в Доме творчества писателей, где летом обыкновенно жили мои родители. Евгений Львович предложил отцу прихватить на читку меня: мне стукнуло уже 13 лет, и ему была интересна реакция подростка, потенциального зрителя будущего спектакля.

Шварц принёс огромную кипу исписанной бумаги. У него в это время уже тряслись руки, и он писал крупным прыгающим почерком, отчего пьеса выглядела объёмистой, как рукопись, по крайней мере, “Войны и мира”. На титульный лист он приклеил медведя с коробки конфет “Мишка на Севере”.

Большой, полный, горбоносый – таким он мне запомнился на этой читке. (Про него говорили: “Шварц похож на римского патриция в период упадка империи”.)

Читал он замечательно, как хороший актёр. Старый Эйх (Б. М. Эйхенбаум), папа, дядя Толя и я дружно смеялись. А иногда смеялся один я, и тогда Шварц на меня весело поглядывал. Чаще смеялись только взрослые, а я с удивлением поглядывал на них.

Пьеса очень понравилась. Когда Евгений Львович закончил читать, дядя Толя Мариенгоф сказал: “Да, Женичка, пьеска что надо! Но теперь спрячь её и никому не показывай. А ты, Мишка, никому не протрепись, что слушал”… [146]

Акимов устроил читку “Медведя” для Прокофьева (из ЦК) в присутствии труппы. Труппе пьеса понравилась необыкновенно. В. К. Прокофьев требовал полной ясности идейно-политической [147].

После войны Шварц подолгу жил в Комарово, где вновь сблизился с Алексеем Ивановичем (Л. Пантелееым), старым знакомым по маршаковской редакции.