Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Статьи, переданные в журналы, сняли из печати. Набор готовящейся книги рассыпали. Алёшин подытоживал: “Катись на все четыре стороны и скажи спасибо, что ещё жив и на свободе”. Акимову дали понять: “не мелькай, не мозоль глаза, сгинь”.

Акимов переживал тяжёлый удар. Александр Таиров, отстранённый от Камерного театра, тяжело заболел и умер. Но Акимов, к счастью, выжил и через некоторое время нашёл работу. Он снова стал оформлять спектакли, создавал костюмы…

Его ученица Нина Аловерт вспоминала, что он никогда не кричал, но в моменты гнева глаза его стекленели – и театр замирал от ужаса. В его изгнании активную роль сыграли заведующая литчастью Мария Шувалова и актёр Иосиф Ханзель. Когда Акимов вернулся, он не уволил их. На вопрос, почему не выгнал Шувалову, ответил: ему приятно видеть, как она теперь везде его хвалит. Да она уже и безвредна – “дракон, которому забыли вернуть ядовитые зубы”.

Шувалова до конца службы в театре говорила об Акимове с восторгом. Ханзель – более сдержанно, порой жаловался, что “хозяин не даёт работы”. Но после смерти Акимова, как вспоминала Аловерт, он ходил по театру с выражением нескрываемой радости, словно стал “хозяином” [137].

В 1950 году Шварц записывает в дневнике: “Обедал у Акимова. Он полон энергии – собирается ставить что-то в цирке, получил заказ на иллюстрацию книги, но выглядит худо. Болеет. Как всегда, с ним было интересно и трудно. Очень уж мы разные люди и очень странные у нас установились отношения. Очевидно, он меня тоже считает своим и поэтому бывает со мной грубоват, что в последнее время я совершенно не в состоянии вынести даже от людей мне более близких…”

Николаю Акимову внезапно предложили работать над отдельными обозрениями [138] для Театра эстрады. Он позвал Шварца для создания текстов. “Эстрадный дух ужаснул меня, – писал Евгений Львович. – Я немедленно отказался работать. Райкин (дух этот исходил не от него), и Гузынин (тоже обезоруживающий добродушием), и Акимов стали уговаривать меня, и я дрогнул. И вот сел работать. Работа, к моему удивлению, вдруг пошла. Я написал заново первую сцену обозрения. Потом – монолог в четыре страницы для Райкина. Всё это как будто получается ничего себе… Райкин принял монолог восторженно…”

Но потом всё пошло, как и прежде. Радость от работы сменилась желанием бежать.

“Райкин – увлекающийся человек, он часто не понимает, что реально, а что не реально, и так далее, и так далее. За всем этим я услышал знакомые ноты. Коротко это можно выразить так: ‘Нам не нужна “песа”’. Потом разъехались, а я пошел к Бианки, полный ненависти к обозрению, к себе, отравленный чуждой мне средой.

Я её не осуждаю, не отрицаю, а просто не могу с ними ‘дышать одним воздухом’”.

Что-то было поставлено в Театре эстрады в Москве. Но Шварц всё равно чувствовал себя ужасно. Нелепые переделки и участие в ненужном деле доводили его до отчаяния.

И как итог, несмотря на большой успех публики, 10 июля 1952 года Шварц пишет: “Жарко. Сегодня в ‘Советском искусстве’ помещена статья ‘Вопреки теме и жанру’, в которой за обозрение, написанное с таким отвращением, и мучениями, и унижениями, меня ругают.

Прощай, Райкин! Я похудел. Принял меры. Стал худеть. Перестал есть, как ел. И вот я потерял за два почти месяца килограммов восемь, а давление стало 130/80. Я теперь легко хожу и лучше себя чувствую, но работаю с трудом…”

Акимов тоже страдал, находясь в чужом пространстве, с другой эстетикой и другой труппой. Позже его снова вызвали в городской отдел культуры. Там ему предложили возглавить малопосещаемый театр на Владимирском проспекте, который он и назвал Театром Ленсовета. В антракте там играли духовые оркестры, чтобы как-то удержать публику. Но уже после первого сезона со спектаклем “Весна в Москве” театр поехал на гастроли и играл при аншлагах. Акимов собрал новую молодую труппу, поставил яркие музыкальные и драматические спектакли. Многие считали, что лучшие свои работы – “Тени” по Салтыкову-Щедрину и “Дело” Сухово-Кобылина – он сделал именно тогда.

Он проработал там четыре года. Но и оттуда его убрали.

К тому времени Театр Комедии пришёл в упадок, и тогда опять вспомнили об Акимове; ему вернули его театр. Настали иные времена.

Сезон 1955 года открылся пьесой Евгения Шварца “Обыкновенное чудо”. Так начался новый этап Театра Комедии и последний в жизни его основателя, позже названного именем Николая Акимова.

Комарово. Разговор с деревом

Биолог Раиса Берг вспоминала, что синий домик, в котором жили Шварц с женой, находился в поселке Комарово – между железной дорогой и почтой, по другую сторону от Академического посёлка. Домик ему не принадлежал: Союз писателей предоставил дачу в пожизненное пользование. Низкий забор окружал участок, молоденькие рябины уже плодоносили – алые гроздья венчались снежными колпачками [139].

Шварц часто отправлялся на прогулки через лес к морю. По пути он разговаривал с деревьями и камнями. Это началось ещё в детстве, когда он бежал к отцу и, встретившись с деревом, говорил с ним и гладил шершавый ствол. В 1949-м записал в дневнике: “Деревья сегодня не казались мне живыми. Живыми, как люди. Их беспомощность вдруг ужаснула меня. Вот выросли рядом сосна и берёза. Но они не видят этого, не знают, что стоят обнявшись. Немые, слепые, человек падает без сознания, а они стоят без сознания”. Через несколько строк: “Но в деревьях, несмотря на позднюю осень, на голые ветки, было столько достоинства, что мысль о беспомощности их не возвращалась” [140].

В стихотворении 1950-х годов “…Прощай, дерево” Шварц описал свой грустный разговор с двухсотлетней липой в Михайловском саду в Ленинграде:

…Прощай, дерево,

Тёмнокорый ствол,

Зелёные листья,

Пышная верхушка.

Знал я тебя да с твоими братьями,

Видал, да рядом с товарищами,

Любил, да только со всем садом заодно,

А сегодня бреду

И вижу – беда пришла!

Братья твои живут,

А тебя, высокое, вихрь повалил,

Товарищи стоят,

А твои листья с травой переплелись.

Тут уж, друг,

На тебя одного я взглянул,

От всех отличил,

Шапку снял.

Спасибо, друг,

Что жил-поживал,

Своей зеленью людей баловал,

Дыханием радовал,

Шорохом успокаивал.

Кабы мог, я бы тебя поднял,

У смерти отнял,

Кабы знал – я вчера бы пришёл,

Живого тебя приласкал…

Поздно.

В саду стало пусто.

Заскрипели колёса,

Дровосеки приехали.

Прощай, друг безымянный!