Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Современники вспоминали, что Шварца начинают приглашать на “беседы” в МГБ. Это стало привычной практикой конца 1940-х годов.

Молодой переводчик Игнатий Ивановский, посещавший Шварца в 1950-е годы, писал:

В послевоенные годы Евгения Львовича приглашали на беседы в Большой дом. Туда же вызывали и художника Минея Ильича <Кукса>. После одной такой беседы они встретились у выхода, и Евгений Львович сказал задумчиво:

– Не понимаю, что им от нас нужно? Всё как будто в порядке. Две хорошие русские фамилии: Кукс и Шварц [135].

В январе – феврале 1949 года в “Правде”, “Литературной газете” и других изданиях началась откровенно пропагандистская атака на “безродных космополитов”. Под этим выражением скрывался антисемитский подтекст. Осуждали театральных и литературных критиков, якобы “отрывающих литературу от народа”, “восхищающихся Западом”, “принижающих значение русских писателей”. В списке “космополитов” большинство составляли евреи – хотя слово “еврей” не упоминалось.

Для “разбавления” списка в него включили русского драматурга и театрального критика, друга Шварца, Леонида Малюгина. Он был исключён отовсюду.

Шварц писал в дневнике: “Так шло до рокового пленума по драматургии. Малюгин был избит с обычной масштабностью, словно он один – целая организация заговорщиков или вражеская армия. Так же с жадностью и восторгом лупили всех, кого находили нужным. Это было началом такого мрака, мракобесия, что как раз в разгаре избиений свет погас во всей Москве, и даже метро остановилось часа на два. Но заседание пленума не прервалось. Принесли аккумулятор чьей-то машины, зажгли аварийную лампочку, и ораторы, кто от страха, кто в азарте выигрыша, озлобленные деляги и неудачники, почувствовавши, что пришло их время, несли нечто вполне соответствующее тьме, навалившейся на Москву”.

Дневники. В поисках утраченного…

В сумрачное время конца 1940-х – начала 1950-х годов у Шварца, несмотря на общую мрачную атмосферу, всё складывается не так уж плохо.

Ставятся фильмы по его сценариям, идут детские пьесы, “Тень” и “Снежная королева” с успехом идут в Германии – об этом ему сообщает Александр Дымшиц, начальник Отдела культуры Управления пропаганды советской военной администрации в Германии.

В семейной жизни происходят важные события. В дневнике от 6 апреля 1949 года он пишет: “Наташа 28 марта вышла замуж за Олега Леонидовича Крыжановского. Ему тридцать лет. Он только что закончил диссертацию по своей специальности (кандидатскую). Он энтомолог. Производит впечатление простого и хорошего. Ко всему этому я ещё не привык. Понимаю всё происходящее несколько умозрительно”.

Теперь у его любимой дочери – семья, и скоро родится внук, которого Шварц ждёт с нетерпением.

Но вот с 30 июня 1950 года он начинает писать на страницах своих больших тетрадей, похожих на конторские книги, совершенно необычный текст. Это не мемуары в привычном смысле слова – скорее попытка восстановить своё прошлое как “черновик чувств”. Он начинает записывать всю свою жизнь с самых первых воспоминаний детства, год за годом, вглядываясь в тончайшие изменения своей души.

“Я начал писать ежедневно в этих тетрадях, не давая себе отдыха, стал рассказывать о себе – по нескольким причинам. Первая, что я боялся, ужасался, не глухонемой ли я. Точнее, не немой ли. Ведь я прожил свою жизнь и видя и слыша, – неужели не рассказать мне обо всём этом? Впрочем, это не точно. Я должен признаться, что этого здорового нормального ощущения своего возраста я ещё не переживал. Более того. Я думал так: ‘Надо же наконец научиться писать’. Мне казалось (да и сейчас ещё кажется), что для этого есть время. Пора наконец научиться писать для того, чтобы рассказать то, что видел. Пора научиться писать по памяти – это равносильно тому, чтобы научиться живописцу писать с натуры. И вот я стал учиться. И по мере того как я погружался в это дело, я стал испытывать удовольствие…”

Один из мотивов этих записей – доказать себе, что он писатель. Возможно, отчасти это вызвано тем, как его воспринимали окружающие: интеллигентный, неуверенный, предупредительно вежливый человек с дрожащими руками – он казался многим лишь переписчиком детских сказок. После войны он даже избегает встречи с Виктором Шкловским, когда тот приезжает к Борису Эйхенбауму: “Он подозревает, что я не писатель…”

Как уже упоминалось, прежние дневники были им уничтожены перед эвакуацией. Первая запись в новой тетради от 16 января 1942 года выглядит так: “В Кирове в апреле 42-го завёл я по привычке новую тетрадь, которую и кончил вчера… Сейчас первый час. Вдруг мороз пропал – дождь идёт как будто, на душе смутно. Я мастер ничего не видеть, ничего не обсуждать и верить, даже веровать, что всё обойдётся. Но через этот туман начинает проступать ощущение вещей, на которые глаз-то не закроешь. Лет много. Написано мало. Навыков профессиональных нет. Каждую новую вещь я начинаю писать, как первую, со страхом…”

При всей внешней стабильности его продолжает мучить вопрос – писатель ли он на самом деле? Может ли он писать прозу, о которой мечтал всю жизнь? Ответ он пытается найти в дневнике.

Он возвращается в детство, начиная с двух лет: рассказывает о своей “райской” жизни как любимого сына до рождения младшего брата и о том, как это рождение стало для него изгнанием из рая.

“Теперь, когда многое ожило в моей памяти, – признавался Шварц, – я начинаю думать вот что: первые, необыкновенно счастливые, полные лаской, сказками, играми шесть лет моей жизни определили всю последующую мою жизнь. Я был изгнан из рая, но без всякой вины с моей стороны. Сначала я рвался назад, требовал, негодовал. Потом, после долгих неудач, уверовал, что я этого рая недостоин”.

Он вспоминает рождение младшего брата, которое стало его первым и острейшим детским горем: “Я, до сих пор окружённый, как футляром, маминой любовью и заботой, стал чувствовать неясно и бессознательно пустоту, страх одиночества и холод. В те дни стали определяться душевные свойства, которые сохранил я до сих пор. Неуверенность в себе и страх одиночества. К этому следует прибавить вытекающее отсюда желание нравиться. Мне страстно хотелось, чтобы я стал нравиться маме, как и в те дни, когда ещё не явился ‘этот’. Я всеми силами старался вернуть потерянный рай и, чувствуя, что это не удаётся, бессмысленно грубил, бунтовал и суетился”.

И ещё – то, что навсегда определит его характер: “К этому времени стала развиваться моя замкнутость, очень малозаметная посторонним, да и самым близким людям. Я был несдержан, нетерпелив, обидчив, легко плакал, лез в драку, был говорлив. Но самое главное скрывалось за такой стеной, которую я