Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

– Камера!

И вот Мачеха приказывает Золушке надеть Анне туфельку. А я (Золушка) отрицательно качаю головой. Тогда Мачеха начинает льстить мне, говоря: “Золушка, у тебя золотые ручки. Надень туфельку Анне”, – я опять качаю головой. Рассердившись, что я смею ей перечить, Мачеха грозно приказывает: “Золушка, надень туфельку!” По сценарию Золушка, испугавшись, произносит: “Хорошо, матушка, я попробую”. Но вместо этой фразы я неожиданно говорю: “Ни за что!” Раневская, которая идеально вошла в образ, настолько возмутилась моей наглостью, что от ярости буквально завизжала: “Если ты сейчас же не наденешь туфельку Анне, то я… я… выгоню из дома твоего отца!” Вот она, мотивировка, чтобы надеть туфельку Анне! Золушка делает это ради отца! “Нет-нет, матушка! Прошу вас!” – вскрикиваю я, а потом покорно, как ягнёнок, подхожу к Анне и без труда надеваю на её ногу туфельку.

– Стоп! – раздается голос Кошеверовой. В наступившей гробовой тишине мы услышали чёткие шаги, гулко раздававшиеся в павильоне: из его глубины к нам шёл Шварц. Подойдя к Мачехе, он неожиданно произнес:

– Фаина Георгиевна, вы забыли добавить: “И сгною его под забором”.

– Прости меня, дорогой, – проговорила Фаина Георгиевна, – я чувствую, что говорю что-то не то, а вот что надо сказать, никак не могу вспомнить.

Как мне хотелось броситься на шею Раневской и целовать, целовать, целовать её! Какая же она умница! Как феноменально талантлива! Как гениально она провела эту неожиданную для неё сцену! Шварц посмотрел на меня. Наверное, мы оба выглядели как напроказившие школьники. В эту минуту я уже обожала свою героиню. Мне хотелось расцеловать не только Раневскую, но и Шварца – и вообще весь мир! [123]

К удивлению Шварца, который давно привык к неудачам и к тому, что его пьесы и фильмы не доходят до зрителя, “Золушка” в тяжелейшем 1948 году шла с невероятным успехом по всей стране. Янине Жеймо и Алексею Консовскому, игравшему принца, приходили тонны писем. Шварц вспоминал, что, встретив её на улице, видел, как вокруг стала собираться толпа, разглядывая её маленькую ножку. И как она смущалась из-за выпавшей ей невероятной славы. В середине пятидесятых она уехала с мужем в Польшу. В кино больше не снималась. Прожила счастливую жизнь.

В “Телефонной книжке”, рассказывая про второго режиссёра фильма “Золушка” – осторожного Михаила Шапиро, Шварц с едкой иронией пишет: “После известного решения ЦК стали требовать переделок. <Имеется в виду постановление 1946 года. – Н. Г.> Я был в те дни в Сочи. Вернувшись и посмотрев материал, я согласился переделать только те куски, которые у постановщиков явно не вышли. Написал новые куски сценария. Их принял редактор, согласилась на них Кошеверова. А Миша вдруг повёл себя требовательнее редактора. “Всё-таки эти поправки не показывают, во имя чего мы снимаем картину, не проясняют идеологическую сущность…” – и так далее. Это самоубийственное бормотание привело меня в ярость. Но вот съемки кончились. О картине появились положительные рецензии во всех газетах, кроме “Правды” и “Известий”. И Миша заявился ко мне со следующим предложением: “Давай напишем в редакцию ‘Правды’ письмо: нам, постановочному коллективу, очень важно знать мнение центрального органа партии о нашей картине. Мы очень просим… И так далее”. И никак не хотел понять, что просить отзыв – неприлично”.

Фильм обошёл почти все страны мира.

“Дом кино устроил из ‘Золушки’ в некотором роде праздник, – писал Шварц. – В вестибюле – гипсовые фигуры выше человеческого роста. Какие-то манекены в средневековых одеждах. В фойе выставка костюмов на деревянных безголовых манекенах же. <…> На стенах фойе – карикатуры на всех участников фильма. На площадках – фото. Но праздничней всего публика, уже посмотревшая первый сеанс. Они хвалят картину, а главное – сценарий, так искренне, что я чувствую себя именинником, даже через обычную мою в подобных случаях ошеломлённость. <…> Начинается просмотр. Смотрю на этот раз с интересом. Реакции зала меня заражают. После конца – длительно и шумно аплодируют. Перерыв. Обсуждение. Хвалят и хвалят…”

“Я прожил жизнь свою неправо…”

После войны Евгений Шварц пишет несколько стихотворений, которые словно проводят черту между прежним и новым Шварцем. Однако сквозной мотив его творчества звучит по-прежнему: “Бог поставил меня свидетелем многих бед”, – записал он в дневнике в 1943 году и не раз повторил эту мысль как ключевую.

Но в этих послевоенных стихах появляется и другой мотив: он не только свидетель и рассказчик – он утешитель.

Для Шварца несомненно: всё, что ему суждено сделать в этом мире, даётся свыше:

Меня Господь благословил идти,

Брести велел, не думая о цели.

Он петь меня благословил в пути,

Чтоб спутники мои повеселели.

Иду, бреду, но не гляжу вокруг,

Чтоб не нарушить божье повеленье,

Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья,

Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг.

Я человек. А даже соловей,

Зажмурившись, поёт в глуши своей.

Второе важное стихотворение этого периода начинается с эпиграфа – изречения Горация: Exegi monumentum (“Я воздвиг памятник”).

Но у Шварца – Exegu monument(um), и в этой ироничной оговорке звучит насмешка над самим пафосом утверждения. С первых строк – “неправо”, “уклончиво”, “позорно моложава” – поэтическое “я” подвергается беспощадному самоанализу. Шварц строг к себе и к современникам, но всё же находит для них оправдание – в непомерности страданий, выпавших на их долю.

exegu monument(um)

Я прожил жизнь свою неправо,

Уклончиво, едва дыша,

И вот позорно моложава

Моя лукавая душа.

Ровесники отяжелели,

Окаменеешь тут, когда

Живого места нет на теле

От бед, грехов, страстей, труда.

А я всё боли убегаю,

Да лгу себе, что я в раю.

Я всё на дудочке играю,

Да тихо песенки пою.

Упрёкам внемлю и не внемлю.

Всё так. Но твердо знаю я:

Недаром послана на землю

Ты, лёгкая душа моя.

Как в первом стихотворении, так и во втором, акцент – на божественном предназначении: “Чтоб не нарушить божье повеленье”, “Недаром послана на землю / Ты, лёгкая душа моя”.

“Сегодня просыпался и опять засыпал, и думал сквозь сон о себе. Я вдруг уложил основные мысли о себе в эти слова ‘как позорно моложава лукавая моя душа’. Тут я проснулся, или почти проснулся… Было около девяти утра” [124].

Через ткань этих строк просвечивает иной мир,