Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Злоключения Золушки

Весной 1945 года Шварц начинает работать над сценарием художественного фильма “Золушка”. Эта работа возникла абсолютно неожиданно.

Исследователь жизни и творчества Шварца театровед Е. Биневич приводит рассказ Надежды Кошеверовой о том, что, приехав в Комитет по кинематографии сдавать фильм “Черевички”, она встретила актрису Янину Жеймо. “Она сидела в уголке – такая маленькая, растерянная… Я взглянула на неё и неожиданно предложила: ‘Яничка, вы должны сыграть Золушку…’”

Жеймо немного повеселела, и они тут же отправились к Евгению Помещикову, заведовавшему сценарным отделом Комитета. Возражений у него не было – лишь вопрос: “А кто напишет сценарий?” – на который Кошеверова не задумываясь ответила: “Шварц”. Предварительной договорённости с Евгением Львовичем у неё не было, но, узнав о замысле, он загорелся идеей. Сценарий писался специально для Жеймо.

Уже 6 января 1945 года из Комитета на “Ленфильм” было отправлено письмо с разрешением заключить договор на сценарий по мотивам сказки “Золушка” для режиссёра Кошеверовой.

Трудно не заметить, что история, которая произошла с Яниной Жеймо во время войны, тоже напоминала сказку. Возможно, удивительный сюжет её судьбы и вызвал к жизни этот фильм.

В 1938 году Янина Жеймо вышла замуж за режиссёра Иосифа Хейфица. В 1940 году у них родился сын Юлий. Её старшая дочь от актера А. Костричкина, тоже Янина, играла с ней вместе в фильме “Разбудите Леночку” по сценарию Олейникова и Шварца.

Начало войны застало актрису в Ленинграде. Члены семьи оказались в разных местах: бывших на отдыхе детей эвакуировали в Алма-Ату, а её муж, И. Хейфиц, снимавший в то время исторический фильм сначала в Монголии, а затем в Ташкенте, становится руководителем эвакуированной киностудии “Ленфильм”.

Янина Жеймо не могла покинуть блокадный город – тяжело заболела её сестра. Актриса снималась в “Боевых киносборниках”, дежурила на крыше студии, тушила зажигательные бомбы. Несмотря на требования эвакуироваться, она отказывалась уехать, оставив сестру. Наконец ей и её сестре с ребёнком нашли место в самолёте.

Жеймо вспоминала, как пулемётчик отстреливался от мессершмитта, сопровождавшего их на небольшом расстоянии, она наблюдала его через иллюминатор. Но самолёт долетел.

В Тихвине они сразу же оказались под бомбёжками. Им предстояла пересадка на поезд до Алма-Аты.

“Вдруг я услышала, – вспоминала Янина Жеймо, – голос, очень знакомый. Это был режиссёр Жанно с каким-то гражданином. Оказалось, у того был паровоз и вагон особого назначения” [122]. Благодаря его хлопотам семья перешла в другой поезд. Там было гораздо удобнее. А тот состав, который они покинули и в котором ехали остальные кинематографисты, был разбомблён сразу же, как только двинулся с вокзала. В нём не выжил никто. Из Тихвина в Алма-Ату пришла телеграмма, что все погибли. Но Янина Жеймо и её спутники об этом не знали. Их спасение было поистине чудесным.

Леон Жанно, забравший актрису вместе с её сестрой и детьми в свой состав, был польским режиссёром-документалистом еврейского происхождения, которому удалось бежать из Польши в СССР до прихода немцев. Он был безответно и тихо влюблён в Жеймо ещё с 1940 года. И вот они чудесным образом встретились в Тихвине, где он сопровождал эвакуационный состав в качестве представителя киностудии.

Когда они доехали до Алма-Аты, Жеймо наконец встретилась со своими детьми. Сын её совсем забыл, а счастливая дочь все время повторяла, что верила: её мама жива.

Слухи о приехавшей и чудесно воскресшей Янине Жеймо достигли Ташкента. Её муж, режиссёр Иосиф Хейфиц, долго не давал о себе знать. Вскоре выяснилось, что за то время, когда Янину Жеймо считали погибшей, он успел жениться на другой женщине. Оправдывался он тем, что и представить не мог, что она жива…

Так они расстались.

Янине Жеймо разрыв дался нелегко. У неё началась депрессия с необычными и тревожными проявлениями. Она забыла буквы, перестала воспринимать речь и часами бродила по улицам Алма-Аты, ища забор, к которому, как ей казалось, можно было прикоснуться, чтобы вернуть утраченное душевное равновесие. Но заборов давно не было – их разобрали на дрова. Вскоре ей стал являться “чёрный человек”. Её состояние ухудшалось.

Старый доктор, к которому она обратилась, дал ей лекарство – и оно стало понемногу помогать. Болезнь отступала. Когда Жеймо пришла за новой порцией, врач у неё на глазах налил воду из-под крана в пузырёк и сказал, что и раньше в бутылке была обычная вода.

Все понимали, в каком состоянии была Жеймо. Её звали на съёмки, чтобы поддержать. Леон Жанно всегда был рядом. Он помогал ей восстановиться, ухаживал за ней. Вскоре они поженились. А затем Жеймо получает приглашение на роль “Золушки”.

Конечно, и Кошеверова, и Шварц хотели вернуть к жизни любимую актрису.

“Пробы закончились, – вспоминала Жеймо. – Кто-то сообщил, что против меня – директор и худрук. Режиссёры – воздержались. Остальные – за. Шварц сказал: ‘В Союзе много хорошеньких девушек. Но Жеймо у нас одна. Поэтому я и пишу для неё’”.

Настойчивость Кошеверовой и Шварца в утверждении на роль 16-летней Золушки 36-летней Янины Жеймо была продиктована желанием спасти её от душевной раны, дать ей ощущение нужности. Возможно, они до конца не представляли, что получится из их замысла. Часть группы продолжала вести борьбу против Жеймо, желая утвердить на роль молоденькую длинноногую балерину, но Кошеверова и Шварц победили. Внутренняя трагедия актрисы сделала образ Золушки невероятно глубоким и значительным.

При всей любви к Шварцу Жеймо не могла согласиться с некоторыми сторонами образа Золушки, который он написал. Она недоумевала, во имя чего Золушка надевает туфельку Анне, зная, что тем самым навсегда отказывается от своего счастья?

Когда я спросила об этом Шварца, он ответил:

– Просто Золушка очень добрая. За это зритель и будет её любить. Философия здесь, как, впрочем, и в других сказках, простая: зло наказано, а справедливость торжествует. Детям это всегда нравится.

– Только не нашим детям, – возразила я. – Им этого мало. Мы только что пережили страшную войну, и наши дети будут равнодушны к такой Золушке. Им будет непонятно, почему Золушка, когда её бьют по одной щеке, безропотно подставляет другую. Почему она не борется? Не протестует? Такой Золушке зритель не будет сочувствовать, а значит, не будет её и любить.

Актриса возражает. Шварц настаивает.

На репетиции перед съемкой я честно произношу написанный в сценарии текст, а в душе у меня всё клокочет. В душе я ругаю свою героиню, называя её “шляпой”. Но вот раздается команда Кошеверовой:

– Приготовились! У меня в голове лихорадочно бьется мысль: “Сейчас или никогда!” Моя основная партнерша в этой сцене – Мачеха. Невероятная, изумительная актриса – Фаина Георгиевна Раневская. Попробую