Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

Щастный в совете III съезда моряков Балтийского флота огласил телеграмму о денежных наградах за взрыв кораблей. Каким-то образом она стала известна в минной дивизии. 25 мая 1918 года на борту эсминца «Капитан Изыльметьев» антисоветчики созвали собрание делегатов минной дивизии. Комиссар-большевик Гуркало старался объяснить морякам политику Советского правительства в отношении Петрограда и флота, успокоить собравшихся. Но Лисаневич и другие контрреволюционеры призвали моряков не верить комиссару, власть, мол, хочет подкупить моряков, чтобы они в угоду Германии взорвали корабли. Офицер Михайлов внес резолюцию с требованием переизбрать Советы, изгнать из них большевиков. Это был призыв к мятежу.

Однако и на этот раз мятеж благодаря энергичным действиям флотских и питерских большевиков удалось предотвратить. Поздно вечером того же дня Щастный был вызван в Москву.

4. ЗЛОЙ УМЫСЕЛ?

Следователь решил установить: знал ли Щастный, что телеграмма о денежных наградах за участие в уничтожении кораблей была строго секретной, что ее огласка могла быть использована в целях антисоветской агитации; каким образом телеграмма, прочитанная в совете съезда, стала достоянием минной дивизии и была использована для «возбуждения команд»?

Щастный показал:

— Телеграмму передали мне нешифрованной, она была уже известна юзисту, который ее принял, писарю в канцелярии, дежурному флаг-офицеру и дежурному комиссару, через которых проходит вся корреспонденция штаба. Поэтому у меня не имелось никаких оснований скрывать ее от совета съезда. Если предусматривались бы конспиративные действия с моей стороны, то она, по меньшей мере, должна была быть сообщена мне в зашифрованном виде... Все же, когда я пришел в совет съезда, я объявил заседание секретным. К тому же там присутствовали одни комиссары....

Кингисепп прочел Щастному показания Флеровского: «Я не помню, чтобы заседание было объявлено секретным... И должен сказать, что в совет съезда входят не только комиссары, но и лица, к комиссарам отношения не имеющие, например, бывшие офицеры...».

Щастный раздраженно бросил:

— Флеровский готов утопить меня в ложке воды!

— С какой целью вы огласили телеграмму в совете?

— Я ожидал осложнений, а потому хотел узнать мнение совета съезда...

— В каком духе была выдержана ваша информация о телеграмме, вы комментировали ее? — продолжал допытываться Кингисепп.

— Я ее прочитал вслух... в комментариях она не нуждалась!

— Однако очевидцы говорят другое. Флеровский показывает, что ваша информация... цитирую: «оставляла впечатление тяжелой безнадежности и будто бы нежелания Советской власти принять меры к воссозданию флота... Информация Щастного, по моему глубокому впечатлению, не только не оздоровила атмосферу во флоте, а наоборот, способствовала развитию антисоветской агитации...».

— Показания Флеровского не могут приниматься в расчет, они исходят от моего врага!

— Хорошо. Читаю показания Сакса: «Все инструкции истолковывались Щастным в духе желания указать, что Советское правительство всю свою заботу о флоте сводит к подготовке его к взрыву, на что существует как будто бы какой-то тайный пункт в Брест-Литовском договоре...».

— Ничего подобного тому, что утверждает Сакс, я в совете съезда не говорил...

— Но утверждение Сакса соответствует стенограмме, — Кингисепп протянул Щастному взятые из папки листы.

Щастный быстро пробежал по ним глазами и, пожав плечами, вернул следователю.

— Стенограмма не может служить доказательством!

Кингисепп сунул листки обратно в папку и объявил:

— Допрос продолжу вечером! Рекомендую изменить свое поведение на следствии. Огульное отрицание фактов не аргументы!

Едва увели Щастного, как Кингисепп приказал ввести Евгения Блохина, бывшего главного комиссара флота. Высокий, плотный, с открытым, даже добродушным лицом, Блохин производил впечатление «рубахи-парня»; сейчас он краснел от волнения, теребил русый чуб, жадно затягиваясь самокруткой.

На вопрос, как у них шла работа с бывшим наморси, Блохин стал бойко, но смущенно рассказывать:

— Что ж скрывать, было между нами полное сотрудничество, доверял ему. Бывало, Щастный и телеграммы за меня подписывал. Правда, потом говорил, что послал телеграмму за моей подписью и кратко сообщал содержание... задним числом, значит... Объяснял это оперативными соображениями, мол, время не терпит. Да и то, в штабе я бывал мало, а если бывал, то все время принимал разные делегации от матросов. Поговорить братишки любят, смотришь, дня уже нет. Вот и получалось, что до главного руки не доходили, в мелочах тонул...

Блохин дернул себя за чуб и потупился.

— Как в совете съезда Щастный трактовал телеграмму о наградах за потопление судов?

— Не слышал, я не присутствовал...

— А был у вас с ним разговор о телеграмме?

— Был... Щастный показал мне ее и говорит: «Вот, Евгений Семенович, посмотрите, что пишет нам правительство!» Я прочел, она меня как ножом по сердцу. Сказал Щастному: «Награды — это насмешка над всем флотом, матросы продаваться не станут!» Наморси согласился — он, мол, тоже считает телеграмму попыткой купить матросов. Он еще добавил, что матросы на это не пойдут!

— Щастный это говорил вам одному или другим тоже?

— Говорил и другим... Я показал по совету Щастного телеграмму своим помощникам. Мы посчитали нужным обменяться мнениями. Это было утром. К полудню я собрал комиссаров флота... Открыл заседание, а сам ушел, у меня прямой провод с Москвой был заказан... Когда вернулся, шум такой стоит. Флеровский кричит, что содержание телеграммы не должно выйти за эти стены, иначе такой тарарам начнется! А Щастный ехидно отвечает: преступно скрывать такие вещи от моряков, обстановка, мол, сложная, будет лучше, если люди узнают! Флеровский на это: преступно вносить такие телеграммы в матросскую массу, преступно делать подобные телеграммы предметом агитации! Щастный обиделся: никакой агитации с моей стороны нет, я только поставил в известность совет съезда... Флеровский крикнул: и этого делать вы не имеете права! Одним словом, был большой гвалт, я еле утихомирил собрание...

— Кто поддержал Щастного, что надо сказать о телеграмме командам?

— Есть у нас такой Гржибовский из минной дивизии, сущая контра, мать его... извините, товарищ следователь! Он тут же встал, чтоб уйти. Я говорю: надеюсь, что комиссары не разгласят доверенной им тайны! Гржибовский ничего на это не ответил, растолкал соседей и ушел. Потом стало известно: побежал он в минную дивизию, и там сразу такое началось...

— От кого еще могли во флоте узнать о телеграмме?

— Совету флагманов тоже было известно, что есть такая телеграмма!

— Значит, Щастный сообщил о ней и офицерам?

— А