Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

Прежде чем отпустить Блохина, Кингисепп спросил, какое у него сложилось мнение о Щастном, за кого он — за Советскую власть или против? Блохин, подумав, ответил:

— Трудно его разгадать, уж очень он хитрый, такой хитрый, любого обведет. При мне говорил, что другой власти, кроме Советской, в настоящее время быть не может, что всякие волнения и перевороты сейчас послужат гибели России... Так вслух говорил, а что при этом думал, разве узнаешь. Чужая душа, как известно, потемки...

— Пока все, будете нужны, вызову; из Москвы не выезжайте, ослушаетесь, арестую, — Кингисепп протянул Блохину руку. Тот ее пожал, постоял секунду-другую и, дернув себя за чуб, круто повернулся к двери.

5. ПОРТФЕЛЬ С УЛИКАМИ

Кингисепп подошел к главному вопросу следствия — о причастности бывшего наморси к волнениям в минной дивизии. Против Щастного говорил ряд его действий: задержка минной дивизии в Петрограде, разглашение секретного приказа о денежных наградах за взрыв кораблей, стремление к всевластию во флоте. Но следователь сознавал — улик недостаточно, чтобы обвинить Щастного в организации мятежа, их недостаточно даже для обвинения его в сознательном пособничестве заговорщикам Лисаневичу, Засимуку и другим.

Кингисепп занялся расследованием эпизода «Лисаневич — Засимук», предчувствуя, что здесь найдет ключ к делу Щастного.

Мы знаем, что III съезд моряков Балтики предложил наморси изгнать Лисаневича и Засимука из флота за контрреволюционную агитацию. О том же отдал приказ Щастному член морской коллегии Сакс. Шли дни, а Лисаневич по-прежнему командовал эсминцем «Капитан Изыльметьев», там же обретался Засимук. И действовали они все наглее.

— Вы получили распоряжение морской коллегии о Лисаневиче и Засимуке? — спросил Кингисепп Щастного на очередном допросе.

— Да, была бумага от Сакса, но без указания причин их увольнения... Я ответил Саксу, что прошу в письме, хотя бы отпечатанном на пишущей машинке, сформулировать приказ. Но так его и не получил...

— Сформулировать приказ вы могли и сами!

— Поскольку инициатива увольнения Лисаневича и Засимука исходила от морской коллегии, я предпочитал иметь оттуда формулировку приказа...

Кингисепп еще раз подивился изворотливости Щастного на допросе. В совете съезда он был куда откровеннее. По свидетельству Флеровского, Щастный заявил там прямо: «Арест Лисаневича и Засимука считаю вредным, это не есть выход из положения, а только подливает масло в огонь». Следователь прочел Щастному его слова.

— Флеровский намеренно исказил мою мысль, — заявил бывший наморси.

У Кингисеппа не оставалось сомнений в желании Щастного оставить Лисаневича и Засимука во флоте. Эти двое открыто призывали к мятежу. Был ли Щастный связан с ними? На допросе он это отрицал. Но так ли это на самом деле?

Несколько дней Кингисепп не вызывал Щастного на допрос. Допрашивать было бесполезно, это не продвигало следствия ни на шаг. Как-то он снова перелистывал папку с бумагами. В кабинет без стука вошел адъютант наркома по морским делам и положил на стол объемистый пакет.

— Портфель, изъятый у Щастного во время ареста, — пояснил адъютант. — Находился на просмотре у народного комиссара, приказано вручить вам.

— Позвольте, почему же только сегодня? — изумился Кингисепп.

— Находился на просмотре у народного комиссара, — многозначительно повторил адъютант и, пожав плечами, вышел.

Всю ночь Кингисепп читал и перечитывал бумаги, найденные в портфеле Щастного. Среди них оказались «записи для себя». Щастный не скрывал в них своих чувств, настроений и взглядов. Тут он был самим собой.

«На съезд в Кронштадт» — это тезисы, по которым Щастный собирался выступить на пленарном заседании III съезда моряков Балтики. Обстоятельства сложились так, что он огласил их в совете съезда. Щастный дает свою оценку международному положению страны. Оно, на его взгляд, совершенно безвыходное: «Мы впадаем в ничтожество, никто с нами не желает считаться». Затем следуют злобные выпады против Советской власти: «Офицеры не верят после захвата наших земель (немцами) в способность Правительства отстаивать Россию».

— Это прямо перекликается с резолюцией Лисаневича! — воскликнул Кингисепп, пораженный сделанным открытием. — Что дальше? «Единственный выход — создание реальной силы». И это не ново, есть у Лисаневича!

Кингисепп достал из дела резолюцию Лисаневича, начал сравнивать ее с «записями для себя» Щастного и обнаружил в них много общего; отдельные выражения были настолько схожи, что, казалось, их написал один человек.

Утром Кингисепп вызвал Щастного.

— «Советская власть не проявляет никакого творчества в деле воссоздания флота». Ваши слова?

— Такого выражения я никогда не употреблял! — очень спокойно ответил Щастный.

Следователь предъявил Щастному его личные записи-тезисы, которые он огласил в совете съезда.

— Это было написано в момент душевной депрессии...

— Читаю дальше: «Какое творчество за шесть месяцев в отношении флота проявили правительство и морское высшее управление? Телеграмма об уничтожении Кронштадта»...

— Это лишь риторический вопрос! — силясь сохранить спокойствие, бросил Щастный.

— Но ответ на него напрашивается далеко не риторический! — парировал следователь. — Вопрос и ответ сливаются в одно утверждение, смысл которого совершенно очевиден!

— Это слишком вольное толкование записок!

Вместо ответа Кингисепп придвинул к себе резолюцию Лисаневича и стал сличать ее с записками. Щастный весь напрягся. Сверяя тексты, следователь произносил:

— Совпадение... здесь... и вот здесь...

Щастный расстегнул воротник кителя, ему было душно.

Совпадения были разительные! Лисаневич говорил о неспособности Советской власти предпринять что-либо для спасения родины. Щастный писал, что офицеры не верят «в способность Правительства отстаивать Россию». Лисаневич требовал создать реальную силу. И Щастный в своих тезисах заявлял, что единственный выход — создание реальной силы. Оба разумели под нею «морскую диктатуру» из офицеров-монархистов.

Кингисепп поднял на Щастного вопросительный взгляд, словно приглашая его объяснить эти совпадения. Бывший наморси нервно произнес:

— Эти заметки не могут быть предметом расследования. В них изложены мои мысли, а мысли ничьему контролю не подлежат, поскольку не выражены в действиях!

— Они выражены в действиях Лисаневича.

— Лейтенанта Лисаневича лично не знаю!

— А матроса Засимука?

— Тем более.

Кингисепп ждал этих заявлений.

— Гражданин Щастный, вы собирались выступить с докладом на пленарном заседании съезда моряков. По своей инициативе?

— Нет, просьба исходила от юридической комиссии съезда.

— В целом от комиссии или от отдельных ее членов?

— Скорее от отдельных членов...

— Назовите их.

— Назвать