Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

И удивительно, с какой самоуверенностью этот милиционер орудовал в чужой квартире под взглядами стольких людей. Ни смущения, ни растерянности. Только от следов эволюции никуда, милейший, не деться. Руки-то великоваты… Такие руки интеллигенту не нужны. Ищи, ищи. Даже Елену, как видно, очаровал. Она любит мужественных парней, которые делают гимнастику, умеют строгать, прибивать, чинить, благоустраивать, не боятся пьяных, регулярно выбивают ковры. Ищи, ищи…

Осмотр всей просторной профессорской квартиры, обставленной в современном вкусе: со множеством полированных, покрытых пылью шкафов, столов, стеллажей для книг, журнальных столиков, эстампов в медных рамках, со связками пожелтевших рукописей, пачками писем ученых коллег, пригласительными билетами на конференции и симпозиумы, авторефератами диссертаций с дарственными надписями, журналами с подчеркнутыми в оглавлениях статьями, начинающимися фамилией «П. Столбов», портфелями, папками, значками с эмблемами разных конференций, поздравительными телеграммами и открытками по случаю присуждения степеней, юбилейными адресами в красных папках, — осмотр всего этого не дал следователю Портнову результатов.

Составленный в конце осмотра документ Лавров слушал с преувеличенно серьезным и скорбным видом. Ничего драматического в документе не было. Следователь, заметно расстроенный, скороговоркой читал слова о том, сколько в квартире комнат и дверей, какая стоит мебель, о том, что труп висел в петле и что на нем были пятна. А потом все подписывались.

Беда свалилась неожиданно, как в оттепель с карниза пятого этажа на голову прохожего падает ледяной припай.

— Не могли бы вы вспомнить, кто принадлежал к числу друзей вашего сына? — спросил вдруг профессора милиционер.

На лице хозяина появилось выражение, означавшее усилие вспомнить то, что от него требуют, но имена и фамилии, видимо, не шли ему, и он жалко и виновато смотрел то на следователя, то на присутствующих.

И вдруг его взгляд остановился на светлой, отутюженной фигуре Лаврова и стал подниматься к его лицу.

— Вы… вы, Аркадий Васильевич, всегда говорили, что вы лучший друг Володи…

Ничего опасного в этих словах не было. Лавров уже приготовился вежливо, но с достоинством ответить, что всегда считал себя другом покойного, но степень их близости профессор сильно преувеличивает, как следователь неторопливо повернулся к нему и вперил в него долгий, изучающий взгляд, словно в человека, пойманного с узлом чужих вещей на лестничной площадке.

— Так это вы… Аркадий? — сказал он.

Удивленные взгляды присутствующих снова, как полчаса назад, обратились к Лаврову, как будто в нем была разгадка и того, что здесь случилось, и их длительного сидения в этой квартире.

Аркадий ждал, что беда раздавит его сразу, здесь, сию минуту, скорее не ждал, а, словно сбитый с ног пешеход, видел, что через мгновение по нему проедут тяжкие грохочущие колеса и ничто уже не в силах отвратить их.

Но колеса неожиданно замерли, остановленные чудовищной механической силой, и голос милиционера объявил:

— Вы получите повестку на следующей неделе.

4

Можно было не сомневаться, что Владимир Столбов, прежде чем залезть в петлю, отвел в тетради не одну страницу той грязи, которую знал о себе.

Мертвой и бессмысленной хваткой он схватил и Аркадия.

Трудно было поверить, что всего три часа назад Аркадий мог читать газету, отвечать на глупые телефонные звонки, сердиться на жену за беспорядок в шкафу.

Сейчас квартира казалась ему западней, куда за ним в любой момент могли прийти. Ему казалось нелепым говорить о чем-нибудь с Еленой, слышать смех соседей Степичевых на балконе, доносившийся в открытое окно. Все окружающее потеряло смысл и цену, все переместилось с привычных мест. Телефонные звонки вызывали муку. Ему теперь никто не был нужен, ему никто не мог и не захотел бы помочь.

Если бы Елена спросила его сейчас о причине столь странного выражения лица и неподвижного сидения в комнате, он не счел бы нужным ей ответить. Но она осталась в квартире Столбовых.

Хорошо, что он не всегда посвящал ее в свои дела. Какой был бы у нее теперь повод для торжества! Как же! Она ведь предостерегала его от дружбы со Столбовым-младшим! Как будто он меньше ее понимал, что Владимира стоило обходить за версту.

Он не был столь близорук в выборе друзей, как ей казалось.

Разве он искал в дружбе с сыном завкафедрой удовольствий и развлечений? Да ему просто некуда было от Владимира деться. Не бросать же работу в городе, добытую с таким трудом и для Елены и для него самого, и не уезжать же учителем в деревню! Да он не уважал и папашу и сына уже за одно то, что они были людьми разговорной науки, а Владимир был неприятен ему вдвойне — своими наглостью и бесцеремонностью.

Но на узком пространстве приложения сил Столбовы занимали господствующее место, и Аркадий поминутно ударялся о них и, если бы не был осторожен, то мог бы разбиться вдребезги.

А в недалеком будущем ожидалось, что Столбов-старший сделается еще более объемным. Ректор Панкратов и проректор по учебной работе Сорокин были ветхи и вот-вот должны были сойти со сцены.

Аркадий всегда презирал нахалов и людей, способных на грошовую корысть.

Такие субъекты разрешают себе валяться в грязи. Извлекать их оттуда — значит, по уши выпачкаться самому. Но когда Владимир попытался затащить в лужу и Аркадия, то пришлось ударить его сапогом в самую хрюкалку.

Аркадий так резко оттолкнул его руку с кредитками, что красные десятки рассыпались по желтому паркету подобно осенним листьям. Повернулся к Столбову спиной и вышел вон. Поскорее на воздух.

На следующий день Аркадий взял больничный лист (помогла мать-врач).

— Ты где был? — спросил его Владимир, когда Лавров спустя наделю вышел на работу.

— Искал место.

— Нашел?

— Нашел.

— Хорошее?

— Плохое.

— Может, ты в органы ходил?

— В органы?.. Я еще хочу заниматься математикой.

— Ха-ха-ха-ха! Аркадий — математик!

Хриплый смех Столбова был гнусен.

Их отношения не прервались. Сразу бы все оборвать могла Елена с ее деревенским догматизмом. Да — да, нет — нет, третьего не дано.

Когда Лавров прочитал записку Столбова, он ужаснулся, словно Владимир укорял его в том, что Аркадий жив, и приглашал с собою, говоря, что это совсем не страшно и что ему, Аркадию, нужно непременно так поступить, потому что он тоже подлец и потому что иначе до него доберутся и посадят за решетку на виду у всех и будут судить, а в зал придут его знакомые и незнакомые и станут разглядывать его, удивляясь тому, что внешне он ничем не отличается от людей, и будут упрямо выискивать в нем черты, указывающие