Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

на его гнусные наклонности. У Аркадия начинали пробегать по спине мурашки. Ему казалось, что невидимый Владимир с синюшным лицом приближается к нему. Аркадий ощущал движение воздуха у лица и в ужасе думал, не запереться ли ему. И хотя никакого Владимира в комнате не было (то, что было Владимиром, вынесли на брезентовых носилках два милиционера и увезли на машине с полосой), и хотя движение воздуха у лица было дуновением ветерка в распахнутое окно, Лавров не мог избавиться от ощущения ужаса. Мысль снова и снова возвращалась к точке накала (в голове), туда, где вот-вот должно было все перегореть, почернеть, отключиться. Когда он поймал себя на том, что пытается примерить к себе тот способ избавиться от кошмара мыслей, каким воспользовался Владимир, он почувствовал непроизвольное двигательное возбуждение, вскочил с места и сделал несколько нервных шагов к двери, но остановился.

Страх, без сомнения, был от неподвижности.

На приемнике он увидел прочитанную и брошенную записку. Никакого Владимира в комнате быть не могло. Владимир жил только в этой записке, в клочке бумаги, который можно было смять, сжечь, уничтожить, и никакой милиционер об этом не узнал бы, как не узнал он о том, что записка выкрадена.

Лавров шагнул к радиоприемнику, стоявшему на ножках у стены, и медленно, с наслаждением смял записку в ладони.

Боль в суставах пальцев заставила его только расслабить, а не разжать кулак. Хотелось подольше ощущать в ладони этот комок бумаги, в котором воплощались все его беды.

Впрочем, не сама записка была ему ненавистна. Как было бы превосходно, если бы в этом клочке бумаги читалось: умер от неразделенной любви. Ведь с Владимиром случалось столько амурных историй! Как все обернулось бы романтично и благородно, как жалели бы профессора и как он возвысился бы во мнении знакомых! Несчастная любовь — как это красиво и необычно!

Аркадий вдруг замер от неожиданно пришедшей мысли.

А что, собственно, мешает ему представить дело именно таким образом? Разве хоть кому-нибудь в институте известна истинная причина смерти Владимира? Разве после Владимира осталась записка? И кому, собственно, как не Аркадию Лаврову, лучшему другу умершего, знать подлинную причину безвременной гибели приятеля?

Черты Аркадия оживились. Все еще сжимая в руке записку, он подошел к окну. Закатный свет пламенел на листве парка.

Если бы не дневник, если бы не проклятый дневник, в котором неизвестно что написано!

«А есть ли в дневнике то, чего я так боюсь?» — спросил он себя.

Откуда он взял, что там непременно написано то же самое, что и в этой страшной записке.

В самом деле, зачем бы Владимиру сочинять записку, если бы в дневнике все было сказано?

Там, у Столбовых, его напугала фамилия Татьяны Шелковниковой, мелькнувшая на одной из страниц. Но обязательно ли строки о ней должны быть дурными, обязательно ли при мысли об этих строках нужно запугивать себя до галлюцинаций? Почему, в конце концов, Владимир не мог размышлять в дневнике об интимных вещах? Разве помимо денежных расчетов с ее матерью Столбову не о чем было написать? Разве Татьяна не закатывала Владимиру сцены и не посылала ему такие письма, что, право, на рассказ об одном этом хватило бы тетради?

Лавров сам, без милиции, порвал с Владимиром, сам, без милиции, захотел сделаться порядочным и сделался им. И он не допустит, чтобы его пачкали теперь, когда он уже отмылся.

Механически сжимая записку, Лавров снова прошелся по комнате. Против зеркала остановился и ободряюще улыбнулся себе.

«И все-таки, неужели вот так жалко я буду выглядеть там, у следователя?» — с ужасом подумал он.

Аркадий понимал, что ему бояться нечего, понимал, что неизвестно еще, замышляет ли против него дурное милиционер или нет, а не мог совладать со страхом. Что же это такое?! Ведь так и погубить себя можно!

Он поморщился и отошел от зеркала, противный самому себе.

Просто ужас до чего можно себя запугать. Ну что он такое, этот следователь? Что он, если смотреть на него без эмоций? Милиционер с недисциплинированным умом и грубыми манерами, глаза с прищуром, плечи биндюжника.

Лавров разжал кулак и увидел на ладони комочек записки… И этим человеком, которого час назад он так примитивно провел за нос, Лавров запугивал себя!

И удивительно, как только в мыслях он освободился от бремени страха, в парке послышались бодрые звуки оркестра. Лавров стал прислушиваться к ним, словно звуки были физическим воплощением только что возвращенной ему жизни. Безудержно-веселый ритм окончательно сметал все его сомнения.

Лавров осторожно расправил сжатый бумажный комок.

Никакого страха записка уже не вызывала.

Если он решит уравнение с милиционером (а не решить его было нельзя, и, следовательно, он его решит), то смерть Владимира будет истолкована как результат несчастной любви. Зачем же в таком случае уничтожать записку? Разве Столбов-старший навсегда останется тем обмякшим ватным львом, каким его можно было видеть сегодня во время милицейского визита? Разве он перестанет быть громовержцем и разве записка эта при случае не пригодится Аркадию?.. А документ для громовержца весьма и весьма…

Лавров разгладил ладонью листок и, аккуратнейше перегнув, положил в записную книжку.

Игра еще не окончена. Лавров в седле. Все должно идти, как всегда. Никаких поводов для подозрений.

Он вышел в коридор, раскрыл телефонный справочник. Лицо его сделалось строгим и серьезным. Обдумав тон и первую фразу, он стал медленно набирать номер.

5

Секундная стрелка именных часов Владимира Столбова деловито обегала циферблат. Время не остановилось. Часы уже показывали семнадцать. Можно было что угодно думать о случившемся, но дело требовалось делать. Профессор не просил Елену остаться. Она осталась сама. Включила горячую воду и начала мыть посуду. Управлялась Елена с тарелками быстро, хотя и не любила этим заниматься. Руки у нее были сильные. В деревне приходилось работать и в поле, и дома.

Было заметно, что Петр Иванович чувствует облегчение оттого, что жилье покинули чужие люди и что его больше не разглядывают. Он даже пытался помогать Елене, но только мешал. Пошел в кладовую за пастой для чистки кастрюль, но забыл, зачем пошел, и, вернувшись, принялся расставлять на полке посуду, мешая грязную с чистой.

Он уже овладел своим обычным тоном и сказал Елене, что Аркадий Васильевич, наверно, ждет ее. У молодых какие заботы? На воздух, в парк.

Лаврова взглянула на Петра Ивановича с выражением, означавшим, что ее мужу не до парка после того, как следователь вычитал о нем в дневнике Владимира что-то, по всей видимости