Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Портнов еще долго будет выслеживать цепочки причинности, фиксируя их пером на двойных листах протокола или с помощью фотоаппарата, кинокамеры и иных во множестве изобретенных средств. Сейчас он ощущал непривычную остроту взгляда и резкость очертаний вещей, улавливая звуки, которые прежде не выделял из городского шума; цвета казались ярче, даже струны проводов блестели над головой как-то ново и значительно, будто оголенные нервы тревожной городской жизни, а закатные лучи, врываясь в промежутки между домов, слепили и ласкали по-особенному, словно не было на свете той глубины безмолвия, куда Портнов заглянул полчаса назад.

Недавно Николай наведался вечером в гараж. Его окружили ребята и, не стесняясь, рассматривали.

— А ты какой-то не такой стал, — заключил бывший его сменщик по машине. — Уголок у тебя на губах появился: не то грусть, не то усмешка. Ты на нас не смотри так. А то обратно затребуем.

Но Портнов уже не мог вернуть взгляду прежнее выражение. Незнакомые абстрактные мысли уже вошли в него и тревожили сердце. Он угадывал детали скрытого механизма жизни, ему открывались не блеклые книжные тайны, а живые, во плоти и крови; каждый его шаг стерегли субъекты бытия с таким же теплым дыханием, как его собственное, они взвешивали каждое его слово, изучали его столь же сторожко, как и он их, а может, и глубже и тоньше его. И законы из этих стычек он извлекал не по чужим цитатам, а собственным разумением, и они садились в него крепко, на всю жизнь, непоколебимые, как первородные инстинкты.

Уж ничто не казалось Портнову, как прежде в гараже, простым и обыкновенным, самая заурядная история уводила в жизненные дебри. Вот и теперь он чувствовал беспокойство от догадки, что происшествие у Столбовых сцеплено с делом Шелковникова. В иные минуты Николай сознавал, что пронзительно далеко видит, тонко понимая сидящего перед ним, а порою терял эту ясность взгляда и становился в тупик перед обилием частностей. След Шелковникова в тетради — новая обременительная частность.

Лейтенант свернул в переулок, который еще в детстве для личного употребления окрестил Холодным. Дома здесь были старинные, с мансардами, витыми украшениями вокруг окон, с крылечками над самым тротуаром, с жестяными кокошниками на крышах — прямо-таки заповедник диковинных строений. Портнов еще захватил времена, когда здесь ходил трамвай. Остановка была у старинного грибка для наклейки афиш. Мальчишкой в сильный мороз Николай простоял из-за упрямства больше часа в ожидании трамвая: сначала ждал потому, что жалел потерянных десяти минут, потом явилась уверенность, что сцеп из двух вагонов вот-вот покажется из-за поворота, а потом он сказал себе, что все равно дождется трамвая, что бы ни случилось.

Когда наконец дребезжащий трамвай подошел, окоченевший Портнов едва влез в него. Он обморозил себе уши: по тогдашнему его убеждению, отвернуть наушники шапки было бы слабоволием.

Сегодня утром лейтенант, бодро шагая на дежурство по брусчатке этого переулка и взвесив улики, решил, что с делом Шелковникова он все-таки с подъема не сорвется, а уже в середине дня ему подкинули в кузов новый груз.

В Шелковникове притягивала взгляд идея, начертанная на всем его благородном облике. Чувствовалось, что Павел Петрович знал такое, что другим, было неведомо, непоколебимое, навсегда понятое и не всем открытое, и оттого лицо Шелковникова при всех передрягах выражало гордое самоуверенное чувство обладания истиной, недоступной для других, и тем более для таких мелких казенных людей, как Портнов. И эта его тайна уязвляла Портнова пуще тайны самого дела, которая в конечном счете поддавалась узнаванию и во многом уже была разгадана. Чувство обладания найденной истиной делало всех прочих, не владевших ею, посредственными и не заслуживающими внимания, даже если они, как Портнов, могли причинить их обладателю временные страдания. Портнову суеверно казалось, что его неудачи происходят оттого, что он не постиг именно идею, а не подробности событий.

Николай однажды сказал об этом Кирюшатову. Тот с улыбкой кивнул на толстую книжку кодекса и съехидничал:

— Поищи, может, здесь сказано об идее.

А дело в самом начале казалось очевидным и пустяковым.

Шелковников двадцать пять лет получал пенсию по фальшивой справке о фронтовом ранении. Глаза он лишился в лагере, где был ранен часовым с вышки при попытке запастись снедью в каптерке.

По этой же справке он выхлопотал себе орден и медаль.

В лагерь он попал за утечку из армейского склада подотчетного продовольствия. Таковое было позднее обнаружено, впрочем, в прискорбно малых количествах у местных спекулянтов. Ранение при обстоятельствах не вполне боевых он категорически отвергал, заявляя, что лишился глаза при бомбардировке складов незадолго до начала следствия по делу о недостаче продовольствия. Он даже уверял, что сама недостача, за которую он был осужден, возникла главным образом оттого, что продукты разворовали из поврежденного бомбежкой помещения: начальство несвоевременно выставило охрану.

Шелковников требовал запросить госпиталь, где будто бы лежал по поводу ранения глаза. По его версии, он был арестован за недостачу и осужден сразу после выписки из госпиталя и прибыл в лагерь уже с глазным протезом.

А в формуляре заключенного, найденном в архиве бывшего лагеря, значилось, что доставленный для отбытия наказания Павел Петрович Шелковников, двадцати лет, русский, со средним образованием, беспартийный, неженатый, рост один метр семьдесят пять сантиметров, цвет глаз черный, что этот самый Шелковников особых примет не имеет.

И, следовательно, у него два глаза. Это обстоятельство удостоверялось личной подписью Шелковникова.

Двадцать пять лет — эпоха. Рассеялись по стране люди, уничтожены за ненадобностью архивы.

Стоило Портнову отыскать какой-либо документ, изобличающий обвиняемого, как тот укоризненно говорил:

— Николай Иванович, была война. Вы же знаете, как тогда эти бумажки составлялись.

Но Портнов не знал и не мог знать, как они составлялись, и боялся ошибиться. Он стал искать людей.

Побывал во Владивостоке, Хабаровске, Комсомольске-на-Амуре, Биробиджане. В адресные столы этих городов он сдавал толстые пачки запросов, ответы же получал на один или два.

Вечерами в гостинице, тоскливо глядя в окно на дикие сопки, понимал, что успеха не будет и что бросить поиски ему мешает только стыд. «Крутил бы ты, дорогой, баранку, было бы лучше», — прочтет он кое у кого в глазах, когда вернется в райотдел, и в первую очередь у Кости Голубничего.

В Комсомольске от отыскал трех человек, в Хабаровске — двух, в Биробиджане — еще двух. Те, кого Портнов нашел, работали в свое время в лагере, где отсиживал Шелковников, но только один из них вспомнил, что в сорок четвертом с центральной вышки часовым из автомата действительно был ранен заключенный, которому хирург в санчасти удалил глаз.

Видеть этого заключенного свидетелю не