Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Вошел учитель.

— Что с вами, Симакова?

— Мне кто-то гадость в карман положил. Череп кролика.

— Кролик не гадость, а млекопитающее.

Вытащил из кармана череп и водворил его на полку за стекло. Попутно извлек засунутую между зубов скелета «козью ножку» и бросил в корзину.

Сегодня выставлены оценки. У всех четверки и пятерки. Даже у Кусенева, которому ставят тройки за то, что его не видно и не слышно. Не знаешь, когда он был в классе, когда нет. Ничем не запоминается.

22 мая. Подошли с Вагранкой и Беном к вороху макулатуры на школьном дворе. Чего здесь только нет! Даже журналы «Нива» за 1912 год. Открыл один, стал читать. До чертиков интересно. Бен тоже один вытащил. Сели на ящик. А потом пошел дождь.

— Окладной, — сказал Бен.

Он хуторской, приехал жить к тетке и знает всякие такие слова.

— А ты помнишь, как Сын уговаривал нас таскать все это из дома? — спросил Бен.

— Помню.

— Ораторствовал. А теперь гниет все.

Мы пошли.

Бен всегда такой. Идейный.

2 июня. Толик Вагранка башковитый. Он ходит с отцом на завод, что-то взвешивает, записывает в журнал, говорит, что отец выплавляет какой-то чистый металл, а он ему помогает. Я его спрашиваю: «А вы скоро выплавите?» А он: «Да ты что, может, и совсем не выплавим!»

Толику вчера по физике выставлена тройка, хотя лучше физику в классе никто не знает. Цыпа сквитался с ним за стрельбу из трубки.

Если бы по литературе или иностранному, но по физике!

Толик говорит, что не знает, идти ли ему домой. Отец за эту тройку перестанет брать его на завод.

Я предложил Толику съесть для утешения пирожок с мясом, но он не взял. Потом я видел, что он пошел к физическому кабинету, хотя физику мы «отбороли».

А на уроке по английскому он рассказал мне, что прибил галоши Цыпы гвоздями к полу в то время, когда Цыпа относил в учительскую классный журнал. Учитель живет в микрорайоне, там у них непролазная грязь, и он ходит в галошах.

А сегодня, говорят, Цыпа, надевая галоши, забуксовал, едва не ткнувшись носом в стену.

Я сказал Толику, что возьму вину на себя. У меня все-таки «родитель». Он обрадовался.

Вызвали с отцом на педсовет. По дороге в школу отец спросил, зачем я это сделал.

— А я не делал.

Пучки его бровей полезли вверх.

— Это сделал мой друг, но у него такой отец, что может изувечить его или вышвырнуть вон из дому.

Папаша посмотрел на меня, с интересом. В школе он рассказал, обо всем директору, и педсовет не состоялся.

Бен и Гвоздев меня признали. Совсем неожиданно. Я даже не думал. Эти ребята не то что Вагранка с его шихтой в голове. Выпуклые!

А в общем, девятый класс позади.

Утешают успехи в спорте. Я занял второе место по вольной в полулегкой категории и на все лето еду в лагерь спортивной школы в Залужное. Там и река, и вышка для прыжков в воду, и беговая дорожка, и штанга, и, конечно, ковер. Будем жить в палатках. Гребцы, бегуны, баскетболисты, борцы — все вместе.

Отец с мамой и Наташа (она защищает диплом) едут в июле в Гагру, а потом Наташа — ту-ту! — покидает нас. Она получила назначение в вычислительный центр в Свердловск. Папаша хотел ее пристроить здесь, но она идейная: сказала, что ей будет стыдно перед товарищами. «Я же комсорг группы». С нею едет и Гриша Леонов, ее жених. Они поженятся, и я — хи-хи! — могу сделаться дядей.

2 июня. Обновили «Москвич» Лупандиных. Набились подзавяз и поехали на Серебрянку.

Толик Вагранка восседал рядом со своим отцом, который вел машину, а на заднем сиденье плотненько угнездились мой батя с Крупкиным и Афанасием Петровичем. Я же приютился за кожаной спиной Замахова на его мотоцикле. Хоть два колеса, а транспорт. Даже с кронштейнами для удочек.

Когда он выкатил его из гаража, то сначала долго возился. А я смотрел и спрашивал, как что называется. Открутил карбюратор. Маленький, как сердце, и в таких же толстых трубках.

Потом стал в зажигании копаться. Наконец все собрал, прогнал мотор, плюнул на горячие железки с шиком, аж зашипело.

— Поехали, Столбов. Берегись, красноперки, Замахов едет.

Он смешной и самоуверенный. Ходит, откинувши голову назад и засунув руки в карманы. Как Ноздрев на рисунке в учебнике литературы. Только баков нет. Но веселый.

Афанасий Петрович ловил на этот раз рыбу классно, не то что год назад. С надувной лодки воткнул на глубоком месте железную занозу, на нее повесил сетку с кусками разломанного хлеба, крошки отрывались и медленно плыли по течению. Рыбья столовая.

И Густов не сидел без дела, а знай потаскивал лещиков.

У остальных брала реже, и мой батя косил взглядом в сторону густовской привады.

Крючки и отцу и себе наживлял Крупкин. Короткими ловкими пальцами берет червя и — рраз — надевает как чулок. У папани получается хуже.

А что до Замахова, этот торопится дергать. Раза два срывалась хорошая. А Лупандиным лучше бы сидеть дома или коптиться в своей литейке: и леска не та, и не на ту глубину крючок, и поплавки дурацкие.

Толику стало скучно, и он пришел ко мне.

И вдруг слышу:

— Валяйте сюда.

Это Густов.

Мы, конечно, не стали ждать нового приглашения — и бегом. Ух, как ловилась весело. Ваграшка был в телячьем восторге. Возьмет окунька в ладошки и приговаривает:

— Ах ты, мой миленький.

Тукнутый, да и все.

— Твой отец сам гнал «Москвича»? — спрашиваю.

— Сам.

— А куда вы его будете ставить?

— В гараж Гвоздевых. Пока.

— А штаб?

— Подумаешь… Политическая карта и пять книжек.

Афанасий Петрович воткнул в берег удочку и стал что-то записывать в блокнот. Отец заметил и усмехнулся.

— Ну, как твой металл? — спрашиваю у Толика.

— Желтый и желтый, только один раз на фильтре был серебристый, какой надо, а почему, и сами не знаем.

— А книги в гараже какие?

— «Война в джунглях», «Топография» и еще три, какие — не успел рассмотреть.

— А ты бы пошел воевать в джунгли? — спрашиваю.

— Я? Нет… Придумать бы металл: тонкий-тонкий, как бумага, и шить одежду. Пуля дзынь — и вдребезги) а костюм цел.

Одна шихта в голове.

Толик со своим отцом спали в машине, остальные в палатках. Я — с отцом и Крупкиным, а Замахов — с Афанасием Петровичем.

После ужина посидели немного у копра, но отец и Густов, как всегда, поцапались и