Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

class="p1">— Столбов, за год произведено 45 миллионов метров ткани. На одно платье требуется три метра. Сколько платьев, сшитых из этой ткани, смогут купить женщины в этом году?

— 15 миллионов.

— Серегин, как вы думаете?

— Меньше 15 миллионов.

— Почему?

— То, что сшили в последние дни года, остается на складах. Часть — а пути от фабрики к магазинам. Много на базах.

— Вы можете написать формулу для расчета?

Серегин выходит к доске и пишет.

— Правильно, Серегин. Садитесь.

Ему снова «5», мне снова точку.

Густов не дает мне пощады, хочет доказать, что я «без искры», примат. Просто мне следовало бы реже ходить в кино и меньше читать Ремарка. Вчера лежал в ванной с романом до двух ночи, пока не остыла вода и пока я не покрылся гусиной кожей, а мне следовало бы проштудировать эти паршивые задачки.

Что до Серегина, то он всю жизнь будет плановиком. Будет заменять счетно-клавишную машину.

3 февраля. Зверски занимаюсь. Кажется, только теперь я унюхал, какая это наука. Первый том «Капитала» читаю запоем. Многие фразы выписываю в тетрадь, как афоризмы. Иду из института домой и по дороге радостно думаю, с какого места начну чтение. Перо местами как бич. Вряд ли отцу понять мое восхищение. Он глух к слову. Не в прямом, конечно, смысле. Говорит он превосходно. Но восхищаться словесными красотами до спазмов в горле, до щипания в носу он не способен.

К семинарам Густова я теперь готовлюсь, как к зональным соревнованиям по вольной борьбе. Разбираю с отцом каждую задачу, шлифую доводы. А на семинаре после каждого вопроса тяну руку вверх. Гриша Серегин уже поблек. Такой тщательности формулировок ему не снилось. Он кулешник. Из ГПТУ.

— Исходные данные говорят о возможных финансовых затруднениях на заводе, а завод по-прежнему платит по всем счетам и выполняет все свои финансовые обязательства. Чем он платит?

Я тяну руку.

— Кто еще знает?

— Серегин, чем завод расплачивается? Где берет средства?

Серегин не знает, где завод берет средства.

— Как вы думаете, Столбов?

— Директор на заводе пройдоха. У него завышен норматив оборотных средств. Это обеспечивает ему устойчивость даже при срыве плановых заданий.

— А если завод работает хорошо, а оборотных средств ему дали мало?

— Директор будет пить валерьянку. Ему нечем будет платить по счетам.

— Правильно, Столбов. Садитесь.

Из Серегина будет отличный плановик. Таблицы будет составлять без единой ошибки».

На улице было темно. Напротив, через дорогу, словно теплоход на темной воде, сверкал огнями многоэтажный дом. За синими, желтыми, зелеными окнами жили люди.

Портнов отложил тетрадь.

Почему с любопытством читаешь о том, что скользит ежечасно мимо тебя неоцененным? Почему с интересом разрезаешь почтовый конверт или пробегаешь собственные давние строки, уцелевшие от опустошительных чисток ящиков и полок? Почему, отслоившись от тебя и делаясь прошлым, тени событий становятся милее их живых образов? Может быть, оттого, что ушедшее уже невозвратно? Оно кажется милым даже тогда, когда пасмурных дней в нем было больше, чем светлых.

Когда Николаю исполнилось семнадцать, слег в постель отец, работавший прорабом на стройке. Отец и так долго тянул, придя израненным с фронта. Первые годы передвигался на костылях, у него выходили осколки раздробленной кости, он страшно кашлял, надсаживая дырявые легкие, тоже простреленные, и все-таки это был отец, то есть человек, приход которого сразу поставил все на место, человек, который при всей своей физической немощи сразу стал опорой семьи. В разрушенном войной городе негде было жить. Семья ютилась в землянке. Он из половинок кирпича сложил просторный дом, предмет зависти соседей. Клал он его, сжимая зубы от боли и прыгая с костылем около стен. Кирпич очищал от старого раствора и штукатурки, сидя на земле. Дети, мать, как умели, помогали ему. Это был подвиг.

Дом вырос на горе, на фундаменте старого, разрушенного. Около него высились два уцелевших могучих дуба. Их крона уходила ввысь. И только нижние зеленые сучья показывали мальчишке Портнову, как дубы велики. Мощные и корявые внизу, они стояли упористо и непоколебимо, как два испытанных бойца.

Когда весной мимо них с горы бежали ручьи, дубы долго не обращали внимания на приход весны, а потом нехотя покрывались маленькими клейкими почками, откуда тоже нехотя начинали пробиваться ушки желтых крошечных листочков…

Этой весной братишка Портнова, Сергей, любитель всякой живности, подобрал где-то на улице старую шляпу и угнездил ее на ветках. Грачи снизу оплели ее сучьями и сделали дом.

Пока был отец, семья уверенно держалась на плаву. Отец через два года после возвращения домой поправился, бросил костыли, стал ходить с палочкой, потом отказался и от нее. Еще не совсем здоровым пошел работать мастером на стройку. Жили без роскоши, но необходимое было.

Николай Портнов мечтал пойти в политехнический, сестра готовилась в медицинский, младшие — их было четверо — самозабвенно жили: зимою катались с горы, рискуя влететь вместе с санками на крыши лежавших внизу домов, летом с облупленными носами лежали на песке на берегу речушки. Ничто не предвещало катастрофу. Но она разразилась. Отец слег в больницу без надежды на выздоровление. Склепанный и сшитый хирургами организм исчерпал запасы сил. У матери не было специальности. Да она и не могла оставить детей, чтобы пойти на завод. Старшую взяла двоюродная сестра отца, двух самых маленьких решили отдать в детский дом. Но они так смотрели в глаза Николаю, им так не хотелось уезжать, что он два дня не находил себе места. Наконец сказал матери, что не может согласиться с ее просьбой идти в институт. Пошел учеником электрика в соседний гараж, по двору которого недавно беспечно бегал. Но разве те дни казались тягостными, разве они были заполнены одними заботами о пальто для Алешки, ботинках для Сергея? Когда он купил сестре, ставшей уже студенткой-первокурсницей, часы, он был рад больше сестры. И не только рад, но и горд. Он заменил семье отца, вернул сестру от тетки, дал ей возможность учиться.

А с чем сравнить минуты, когда ребятишки, лежа на траве под дубом, слушают, затаив дыхание, страницы о хождении по морям, о сокровищах и пиратах, а он читает с таким воодушевлением, что увлечен сам не меньше их!

В выходные сестра уводила ребят вниз на речку, и Николай, лежа на примятой дымчатой лебеде в тени дуба, погружался в серьезные книги о давно минувшем. Великие имена звучали, как выстрелы. Ро-бес-пьер! Дан-тон! Бах-бах-бах! Имя бухало, как старинная пушка. Данн-тонн!

«А все-таки я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен», — говорил ему Катон Старший.

Книги были желтые, растрепанные, в лоскутьях